Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 42 – Pauline Lents

— Со своей ты справиться смог? — голос прозвучал низко и собранно, без крика, с холодным нажимом, в котором не было защиты. — Между тем вопрос пропажи Люси в последнее время поднимается не реже разговоров о той, которую, по крайней мере, пока не исключают из числа живых.

Он выпрямился медленно, не отводя взгляда. Челюсть была сжата, скулы обозначились резче обычного; дыхание стало глубже, тяжелее, но контроль оставался при нём.

Готье медленно, почти с неохотой поднялся с кресла. Движение вышло плавным, выверенным, будто он позволял себе встать лишь из уважения к моменту, а не к собеседнику. Пальцы задержались на одежде, поправляя складку, после чего рука осталась на ткани, словно якорь.

Взгляд он отвёл в сторону, не сразу, выдерживая паузу, и только затем заговорил — спокойно, без повышения голоса:

— Полагаю, тебе не требуется напоминать, — произнёс он ровно, не возвращая взгляда, — что ошибка со старшей наследницей стоит дороже, чем небрежность с младшей. Ты предпочёл забыть об этом, брат?

Один из советников медленно кивнул, не поднимая бокала. Движение было почти неразличимым, но его хватило, чтобы изменить тон беседы.

— Девчонка в действительности становится неуправляемой, — произнёс он ровно, без нажима, будто фиксировал факт, а не выносил суждение. — Подобные убийства и вкушение плоти не могут не вызывать вопросов.

Огонь в камине треснул чуть громче, словно принимая сказанное к сведению.

Лирхт дёрнулся вперёд, будто собирался словами взбить и расплескать воздух. Плечи напряглись, корпус подался, шаг сорвался резко, с едва сдерживаемой агрессией. Губы разомкнулись, дыхание хлестнуло, тяжёлое, злое — момент был на грани срыва.

Рука советника взметнулась почти хищно, пересекая движение. Жест вышел коротким, властным, отсекающим, как удар клинка. Взгляд его не зацепился ни за одно лицо; он смотрел в пустоту между фигурами, туда, где сходились интересы, а не люди.

— В сложившихся обстоятельствах порядок дальнейших шагов предельно ясен, — произнёс он тем же ровным, отстранённым тоном. — Контроль над ней, как над носителем права, должен быть установлен без промедления; дом Ленц — приведён в состояние полной управляемости. В случае, если данный механизм окажется неприменим, вопрос подлежит окончательному разрешению.

Рука опустилась спокойно, без резкости. Слова остались висеть в дыму, тяжёлые и окончательные, не требующие ни пояснений, ни согласия.

Сдерживаемое до этого напряжение дало трещину.

Срыв не был внезапным — он развернулся медленно, с той опасной неизбежностью, за которой всегда следует разрушение. Стол опрокинулся с глухим ударом; дерево взвыло, бокалы покатились по каменному полу, вино вспыхнуло резким, тяжёлым запахом и рассыпалось багровыми бликами по трещинам и потёртостям камня. Движение вышло грубым, намеренно лишённым расчёта, будто он сознательно рвал ту форму, в которую его пытались втиснуть.

Лирхт шагнул вперёд и ткнул пальцем в советника, не заботясь о расстоянии.

— Скажи мне, — голос прорезал дым глухо, с надломом, — какое место во всём этом занимает отец?

Пауза повисла тяжело, перекошенная яростью.

— По какому праву он посылает вас в мир людей, — продолжил он, повышая голос, — чтобы вы здесь озвучивали его волю?

Взгляд скользнул по лицам советников, задержался, тяжёлый и презрительный. В этих фигурах не было собственной власти — лишь отражение чужой, спущенной сверху, как приказ, не нуждающийся в объяснениях.