Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 39 – Pauline Lents

Лес принял без звука — сыростью, тяжёлым запахом коры и прелых листьев. Сначала она бежала, не разбирая дороги, пока грудь не свело, словно опалив огнём. Шаг замедлился сам собой. Дальше оставалось только идти, держась между стволами, где не существовало ни приказов, ни чужих взглядов.

Среди переплетённых корней взгляд остановился на неровном отблеске. Металл. Овальная крышка, утонувшая в земле, присыпанная прелыми листьями и потемневшая от времени. Край пересекал старый герб, едва различимый под мхом. Пальцы прошлись по холодной поверхности; крышка не поддалась. Вес оказался слишком велик для одной попытки.

— Далеко собралась? — голос за спиной прозвучал негромко, почти буднично.

Капюшон скрывал черты, но сомнений не осталось. Лирхт находился слишком близко и слишком спокойно. Ярость не проявлялась открыто — она давила изнутри, плотная, выверенная, удерживаемая одной лишь волей. Он приближался без спешки, шаг за шагом, с той опасной неторопливостью, которая предвещает резкое движение.

— Беглецы совершают одну и ту же ошибку, — произнёс он спокойно. — Смотрят под ноги и верят, что этого достаточно.

Он сделал шаг и встал прямо напротив, перекрывая остатки пространства между ними. Пространство сжалось до неловкой, давящей близости.

— Снова решила исчезнуть? — в голосе на мгновение скользнуло напряжение, сдержанное усилием, прежде чем он продолжил ровно. — Первый побег уже показал, к чему приводят подобные иллюзии. Ты видела итог собственными глазами — и всё же повторяешь тот же жест.

Паулин машинально провела носком сапога по земле, сдвигая влажный мох, словно проверяя, не обманывает ли её собственное зрение. Зелёная пелена расползлась, обнажая потемневший металл и чётче проступивший фрагмент герба. В изгибе линий угадывалась буква — грубая, вытравленная временем, но всё ещё узнаваемая. Альвескард. По лицу прошла резкая тень отвращения, слишком быстрая, чтобы скрыть. Этого оказалось достаточно: люк перестал быть просто частью лесной подстилки, а Лирхт уловил перемену раньше, чем она успела опустить взгляд.

— В чём дело, госпожа? — в голосе скользнула насмешка, холодная и точная. — Буква на гербе режет глаз?

Она не ответила. Вместо этого шагнула из навязанной близости и опустилась на корточки у люка, намеренно разрывая давление его присутствия. Ладонь легла на металл медленно, с выверенной осторожностью. Холод впился сразу, без перехода, пробирая до костей. Пальцы задержались на линии герба; в следующий миг рука резко отдёрнулась. Движение вышло брезгливым, рваным, словно прикосновение оказалось недопустимым.

Смех прозвучал рядом — негромкий, сухой, без тени веселья, скорее отметка присутствия, чем реакция.

Голова поднялась не сразу. Взгляд прошёл мимо него, задержался в стороне, затем вернулся.

— Как далеко отсюда родовые земли Альвескардов? — спросила она, будто между прочим, но внимание оставалось зафиксированным на люке, не позволяя отвлечься от найденного.

Короткое удивление скользнуло по лицу и исчезло прежде, чем успело оформиться. Он позволил ему проявиться — ровно настолько, чтобы она заметила, — и тут же пригасил.

— Достаточно близко, — ответил он после короткой задержки, уже без следа удивления, с тем холодным спокойствием, за которым прячут лишнее.