Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 36 – Pauline Lents

4

Пока расчёты сходились в родовых землях и чужие руки решали её будущее, база жила собственной жизнью, глухой к любым интригам.

Сон не приходил вторые сутки. Сначала тело отказывалось отдыхать, затем в нём нарастала тревога, переходящая в злость, после — в пустоту. Холодную и тягучую, лишённую формы. День, объявленный выходным, выглядел почти насмешкой. Наёмники позволили себе редкую вольность: смех звучал громче обычного, карты ложились на столы без опаски, дым с привкусом прелой соломы от дешёвого табака тянулся сизыми полосами под низкими потолками. Город принял их равнодушно, без приветствия и без вражды, как принимает любую временную силу.

Она шла рядом со всеми, но будто вне общего шага. Чужие голоса проходили мимо, не задевая. Глиняная кружка оказалась в руке почти незаметно, затем ещё одна. Густое пойло обожгло горло, ударило в голову резко и грубо, оставляя после себя не опьянение, а пустую лёгкость и звон.

Паб был тесным и шумным. Закопчённые балки нависали низко, воздух стоял тяжёлый от дыма и человеческого тепла. Кто-то смеялся слишком громко, будто проверяя пределы дозволенного. Ингрид сидела рядом с офицером, её смех был нарочито звонким, жесты — развязными. Лирхт держался в стороне, растворённый в толпе, не вмешиваясь и не наблюдая явно.

Воздуха не хватало. Она вышла наружу и медленно побрела прочь, не оглянувшись. Ночная прохлада вонзилась в кожу остро, возвращая ощущение тела.

Шаги за спиной появились не сразу. Мужчина был неприметен, слишком обычен для того, чтобы насторожить. Пьяный голос догнал её на повороте, липкий и самоуверенный.

— Эй… такая одна ночью — грех не заметить, — протянул он, растягивая слова с пьяной скабрезностью.

Она оглянулась — и в груди что-то резко сомкнулось, как тогда, на базе: дыхание сбилось, пространство сузилось, мир накренился. Шаг перешёл в торопливую походку, затем в бег. Её настигли почти сразу — без крика, без погони, как неизбежность. Чужая ладонь вцепилась в плечо, впечатала в холодный камень. Пальцы скользнули по щеке, задержались слишком долго. Перегар ударил в нос тяжёлой волной. Слова потеряли смысл ещё до того, как прозвучали.

Движение сорвалось раньше мысли. Пальцы скользнули к бедру, в складку ткани, где был спрятан клинок; лезвие легло в ладонь привычно, без поиска. Удар пришёлся снизу вверх — коротко, без замаха. Сталь вошла в шею, срезая голос на полуслове; хватка ослабла, пальцы соскользнули. Он захлебнулся воздухом вперемешку с кровью, пошатнулся — и рухнул у её ног.

Шаг назад не последовал. Что-то внутри не отпустило. Кинжал скользнул на прежнее место. Рука снова потянулась вперёд, уже без оружия. Пальцы вцепились в рану, раздвигая плоть с усилием, будто границу, которую можно преодолеть только давлением. Движение стало рваным, чужим, подчинённым другому ритму.

Она стояла над ним, не чувствуя холода камня под подошвами. Губы коснулись разорванной кожи на шее — не по ошибке, а подчиняясь внезапному, непреодолимому импульсу. Рецепторы наполнились густым тёплым привкусом с резкой медной нотой. В груди вспыхнул жар, пугающе ясный, не похожий ни на страх, ни на отвращение.

Импульс не остановился на прикосновении. Челюсти сомкнулись резко, рвущим движением; плоть поддалась с влажным сопротивлением — и в этот миг внутреннее напряжение лопнуло. Клинок вновь оказался в пальцах, будто требуя продолжения. Удары хлынули беспорядочно, один за другим, в тело, уже лишённое сопротивления. Тёплые брызги осели на коже, на ткани, на лице, смывая остатки мысли. Облегчение пришло почти сразу, как после долгого удушья. Скованность рассыпалась, спина распрямилась. Жар отступил, оставив за собой странную, пугающе чистую ясность.