Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 37 – Pauline Lents

Паника накрыла волной сразу после облегчения. Мысль о раскрытии врезалась острее ножа: кровь на губах, плоть во рту — знак, за который здесь сжигают, клеймят, травят как зверя. Она отпрянула, огляделась, словно ожидая крика, — и побежала, не разбирая дороги. Улицы схлопнулись в тёмные коридоры, дыхание рвалось, ладони скользили по камню, дрожа от страха быть увиденной.

Тело обнаружили уже позже, у той самой стены, где всё и произошло, в тени домов, где взгляд обычно скользит мимо и не задерживается. Шёпот, неровный гул голосов, люди, сбившиеся в тесный круг и не решающиеся подойти ближе. Никто не звал помощи — лишь отступали, глядя на изуродованное тело с застывшей гримасой ужаса, словно на дурное знамение.

Лирхт держался в стороне, не приближаясь. Взгляд скользил по телу без спешки. Разорванная плоть на шее, следы по краям раны — неровные, звериные, оставленные не оружием, а челюстью. Остальное тело было истерзано жестоко и беспорядочно, будто ярость не сумела остановиться в первый миг.

— Чудовище… — сорвалось почти шёпотом в толпе. Кто-то перекрестился наспех, кто-то отвернулся, сглатывая. — Богом проклят… зверь…

Он задержал взгляд дольше дозволенного, различая здесь не просто смерть и не просто жертву.

Толпа начала расходиться медленно, неохотно, словно каждый шаг требовал усилия. Кто-то оглядывался через плечо, кто-то ускорялся, будто желая оставить увиденное позади, но образ изуродованного тела ещё долго не отпускал. Шёпот стихал, улица пустела, ночь вновь принимала привычный вид — только ощущение неправильности никуда не делось.

Наёмники вернулись под утро.

Привычный звон встретил их сразу: металл о металл, сухие выкрики, шаги, отбивающие ритм по утрамбованной земле. Всё шло по распорядку — слишком ровно, слишком правильно.

Одного звена не хватало.

Когда строй уже выровнялся, она появилась на плацу — с запозданием, слишком заметным, чтобы его можно было не отметить. Волосы сбиты, форма сидит неровно, движения опаздывают на долю секунды. От неё тянуло дешёвым пойлом — грубо, отчётливо, без попытки скрыть.

Шум стих. Не по приказу — сам собой.

Краем губ скользнула усмешка — Ингрид отметила происходящее с холодной иронией, ту дерзость, на которую вряд ли решился бы кто-то другой.

В строй Паулин встала неровно. Движение вышло запоздалым, неуверенным. Вес переносился неправильно, будто земля под ногами ещё колебалась, решая, держать ли. Кто-то хмыкнул. Где-то прошёл шёпот. Её взгляд упёрся в пустоту перед собой, и та медленно покачивалась.

От линии командования без спешки отделилась высокая фигура. Шаги были спокойными, почти будничными — как часть установленного распорядка. Приближение ощущалось раньше, чем становилось заметным. Почти вплотную последовала остановка, лёгкий наклон головы, холодный осмотр — так оценивают не проступок, а изъян в системе. Тишина вокруг сгустилась, словно само утро задержало дыхание.

— Изящное падение, — произнёс он с усмешкой, лишённой и удивления, и злости. — От госпожи до отребья. Дистанция оказалась короче, чем предполагалось.

Смех сорвался неожиданно — короткий, сухой, почти неприличный на плацу. Паулин подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо.

— Благодарю, — произнесла она ровно. — Жизненные уроки оказались действенными. Моё нынешнее амплуа удивительно точно вписывается в это окружение.