Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 44 – Pauline Lents

Дверь распахнулась с сухим ударом. Шаги прозвучали быстро и тяжело, сбиваясь, пока фигура не исчезла за порогом. Воздух гостиной сомкнулся вновь, оставляя после себя только дым, перевёрнутую мебель и невысказанное раздражение.

Короткий выдох сорвался почти довольным — позволенный уже без оглядки. Плечи расслабились, угол рта дрогнул не в улыбке, а в том особом выражении, которое появлялось у Готье всякий раз, когда сцена разворачивалась именно так, как он ожидал. У стены он остался, не меняя позы, позволяя этому довольству задержаться чуть дольше, чем следовало.

Один из советников повернул к нему голову. Взгляд был спокойным, лишённым упрёка, но в нём читалась та самая холодная трезвость, которая не позволяла подобному настроению укорениться.

— Владыка разочаровывается не избирательно, — произнёс он ровно. — Старший наследник вызывает у него не меньшее недовольство, чем младший.

Слова легли без нажима, как напоминание, а не возражение. Довольство Готье заметно потускнело, словно на мгновение он вспомнил, чьей именно воле служит этот дом. Он оттолкнулся от стены резким, почти раздражённым движением, сбрасывая с себя остатки ленивого спокойствия.

— Возвращайтесь в Царство Тьмы, — произнёс он с той сбивчивой мягкостью, за которой у него всегда пряталось раздражение. — Передайте, что вмешательство более не требуется. Дальше мы справимся сами.

Он сделал короткую паузу, слишком резкую для спокойствия.

— Если же отцу понадобится отчёт, — добавил он уже напряжённее, — отвечать мы будем напрямую. Без вас.

Слова не предполагали отклика. Он отвернулся прежде, чем последняя фраза успела осесть в воздухе, и шагнул прочь от камина, оставляя за спиной жар и дым.

Голос настиг его у самого выхода — ровный, сухой, лишённый личного оттенка, как строка из устава, не допускающая толкований.

— Полномочия наследника не простираются на служителей Повелителя, — произнёс он ровно, с подчёркнутой холодной точностью, не позволяя интонации отклониться ни на йоту. — Наше пребывание здесь соизмеряется его волей и только ею, — добавил он уже жёстче, закрепляя границу. — Мы остаёмся до того часа, который будет определён им.

Он выдержал короткую паузу, позволяя словам закрепиться.

— Недовольство наследника не относится к числу обстоятельств, способных повлиять на исполнение воли Верховного, — завершил он, всё тем же сухим, безапелляционным тоном.

Челюсть Готье едва заметно сжалась; пальцы на мгновение задержались на холодной бронзовой ручке, будто он обдумывал ответ, который не стоил произнесения. Взгляд его не обернулся назад — лишь линия плеч стала жёстче.

Дверь закрылась за ним без хлопка — тяжело, с окончательностью приговора, словно вместе с ней была отсечена не возможность продолжать разговор, а сама иллюзия права его вести.

Утро в дипломатическом крыле особняка Альвескардов пришло без вступлений и без суеты. Свет проникал скупо, ломаясь о высокие окна, оставляя углы зала в полутени. Воздух был плотным, натянутым, словно здесь продолжали удерживать дыхание с прошлой ночи.

За овальным столом уже находились представители дома Райнильд. Их одежды тянулись мягкими линиями, тёплые ткани сохраняли запахи настоев, влажной древесины и воды — мирные, почти лесные. Напротив расположились Альвескарды: тёмные силуэты, выверенные позы, лица без лишних движений, будто высеченные из чёрного камня.