Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 43 – Pauline Lents

Один из советников медленно облокотился щекой на ладонь. Жест был ленивым, почти скучающим, взгляд — недовольным, направленным на Лирхта так, как смотрят на ребёнка, впервые решившего показать характер.

— Желает ли наследник Его Величества, — произнёс он всё тем же сухим, отстранённым тоном, — чтобы ему было доложено о вашем нежелании подчиняться принятым им решениям?

Ярость прорвалась без вспышки — тяжело и глухо, как ломка льда.

Он шагнул вперёд, сокращая расстояние до опасной близости. Рука взметнулась вновь, уже не в жесте спора, а в откровенной угрозе, и на мгновение показалось, что воздух между ними сжался.

— Заткнись, — выдохнул он резко, сдавленно, будто слово само рвало горло. — Я не спрашивал о том, как усердно ты разносишь его волю.

Он подался ещё ближе, почти сталкиваясь лбами.

— Я спрашивал, — голос сорвался выше, резче, — какое ему вообще дело до смертных.

Потеря контроля вспыхнула под кожей, обостряя каждое слово до предела.

— Не о том, что я перечу его решениям, — бросил он зло, уже без сдержанности, — и не о вашем жалком усердии их повторять.

Готье рассмеялся — негромко, почти лениво, будто происходящее доставляло ему искреннее, не скрываемое удовольствие. Смех быстро угас, но довольство не исчезло; оно осталось в линии рта, в спокойствии плеч, в том, как он позволил напряжению развернуться без малейшего желания вмешаться.

Он отошёл к стене и опёрся о неё спиной, принимая непринуждённую позу. Одна нога согнулась, носок упёрся в камень; жест выглядел почти праздным, чуждым той тяжести, что заполняла комнату.

— Любопытно наблюдать, — произнёс он с ленивым спокойствием, — как то, что прежде давалось тебе без усилия, внезапно стало непосильным.

Угол рта едва заметно дрогнул; довольство он не скрывал.

— Когда-то контроль над женщинами был твоим почти безотказным искусством, — продолжил он мягко, растягивая слова. — В особенности над теми, что уже принадлежали другому… и всё же без колебаний переходили под твою руку.

Слова ещё не успели раствориться в дыму, когда Лирхт рванулся к нему, сминая дистанцию одним резким движением. Ткань камзола оказалась в его кулаке; он дёрнул Готье на себя без расчёта, почти с животной яростью, словно кровь уже была пролита. Пальцы сжались сильнее, дорогая ткань натянулась, треща под давлением.

— Поднимешь тему Миорель ещё раз — я тебя убью, — выдохнул он глухо, в упор, не заботясь ни о свидетелях, ни о том, что последует дальше.

Взгляд Готье лениво скользнул вниз, к смятой у горла одежде, затем столь же неторопливо вернулся к лицу брата — спокойный, почти заинтересованный, лишённый даже намёка на тревогу. Коротким, точным движением он оттолкнул Лирхта, не резко и не грубо, скорее так, как отстраняют неуместное прикосновение, после чего поправил ворот и разгладил ткань ладонью, возвращая ей безупречную линию.

— Она будет возвращаться, — произнёс он всё тем же ровным тоном, в котором удовольствие пряталось за безупречной вежливостью. — Раз за разом.

Он на мгновение поднял взгляд вверх, позволяя себе едва заметную улыбку.

— Прими это как данность, брат, — добавил он, возвращая голову на место уже сухо, с едва скрытой ненавистью.

Лирхт не ответил. Челюсти сжались так, что проступили скулы; дыхание сорвалось, рваное, слишком громкое для этой комнаты. Он резко отвернулся, словно продолжать разговор означало уступить, и шагнул прочь.