Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 20 – Pauline Lents

Плечи его чуть опустились, дыхание сбилось от веселья; взгляд задержался на ней дольше допустимого, без тени стыда, откровенно наслаждаясь произошедшим.

Смех не угас сразу. Сквозь него, без попытки скрыть удовольствие, прозвучала реплика — лениво, как окончательный вывод.

— Ты права. Сама мысль о матриархате — ошибка природы, — произнёс он с заметным удовлетворением, не утруждая себя ни смягчением, ни маской.

Слова легли тяжело. Ярость вспыхнула мгновенно, срывая последние остатки сдержанности.

— Что ты сказал? — резко переспросила Паулин, и в голосе уже не осталось ни тени прежней холодности.

Задумчивость появилась нарочито, почти насмешливо. Черты смягчились, взгляд на краткий миг ушёл в сторону, словно сказанное требовало обдумывания.

— Разница проста, — прозвучало медленно, с подчёркнутой вежливостью. — Шион, по крайней мере, имеет представление о порядке и правилах. В отличие от тебя. Ты же — ребёнок, который, получив возможность управлять домом… — пауза легла точно, — приведёт его к краху за считанные мгновения.

Реакция вырвалась без подготовки, острой и злой.

— Ты ничтожный отброс, — голос дрогнул не от слабости, а от напряжения. — У тебя нет права рассуждать о том, что по происхождению тебе не положено…

Фраза оборвалась сама собой. Осознание пришло слишком поздно.

— Так ведь? — добавила она тише, с запоздалой попыткой удержать равновесие в уже сказанном.

Смешок прозвучал сразу — лёгкий, почти светский.

— Разумеется, госпожа. Я всего лишь отброс. Обычный наёмник, — отозвался он с подчеркнутой вежливостью, в которой слишком явно читалась насмешка.

Злость на недосказанность и насмешку вспыхнула резко, без формы, без слов. Корпус дёрнулся вперёд, шаг оказался быстрым и решительным, почти бегством, но без суеты. Пространство коридора приняло это движение охотно, гасило звук шагов, скрывало лицо.

Спина напряглась, плечи выпрямились, подбородок поднялся — жест упрямый, почти детский, слишком прямой для того, кто не желает, чтобы его догоняли, и именно поэтому выдающий всё сразу.

Он двинулся следом без спешки, позволяя дистанции сохраниться ровно настолько, чтобы она чувствовалась. Шаги легли в тот же ритм — спокойный, выверенный. Разговор исчерпал себя без слов.

1

Дворец ещё хранил утреннюю тишину, ту особую, выверенную тишину мест, где даже дыхание подчиняется этикету. На краю кушетки из слоновой кости сидела Вивьен, неподвижная, словно деталь тщательно выстроенной композиции, и рассматривала собственные руки — безупречно ухоженные, лишённые следов труда, слишком совершенные, чтобы принадлежать живому человеку.

Слуги работали молча и слаженно. Волосы были расчёсаны до стеклянного блеска, прозрачная ткань платья цвета ртути мягко стекала по телу, в тонком бокале темнело терпкое вино. Орхидеи в хрустале удерживали тяжёлую влагу, ладан растворялся в воздухе почти незаметной горечью, серебро отзывалось тихим, музыкальным звоном.

Роскошь не грела. Она лишь очерчивала границы.

Взгляд девушки оставался пустым. Восторг здесь считался уместным — но не был возможен. Усталость лежала глубже выражения лица и проступала даже в том, как спокойно она держала спину.

— Леди Бернсайд, как вы себя чувствуете? — служанка остановилась на почтительном расстоянии, склонив голову чуть ниже дозволенного, словно старалась уменьшиться и даже не вдыхать лишнего воздуха.