Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 19 – Pauline Lents

Пальцы сомкнулись на её запястье уверенно, без лишнего нажима, как на заранее определённой точке.

— Пойдём, — добавил он без паузы, не оставляя пространства для возражений.

Фраза прозвучала мимоходом, уже в движении. Уходя Лирхт позволил себе взгляд — быстрый, довольный, адресованный Шион; уголок рта едва заметно приподнялся.

Сознание Паулин запоздало, споткнулось, не успевая за происходящим, и она пошла, не сразу осознав, что уже подчиняется движению.

Коридор принял их холодом камня и приглушённым эхом шагов. Свет факелов скользил по стенам, выхватывая из полумрака гобелены — тяжёлые, старые, с выцветшими, но всё ещё узнаваемыми знаками домов. Взгляд задержался на них против воли: четыре полотна, четыре истории, сведённые к символам и цветам. Ткань хранила память дольше людей.

Движение замедлилось на одно короткое мгновение, почти незаметное. Этого оказалось достаточно.

— Что случилось? — голос прозвучал сбоку, ровный, с ленивой, почти любезной насмешкой. — Уже успела затосковать по дому?

Ответ не спешил. Паулин повернула голову медленно, позволяя язвительной улыбке появиться раньше слов, словно та имела право говорить первой.

— Безумно, — произнесла она с едва уловимой примесью горечи и брезгливости.

Рывок вышел резким и намеренным. Захват был сброшен без колебаний, ладонь тут же легла на запястье, разминая его так, будто на коже действительно остался след. Жест выглядел подчеркнуто показным — не защитой, а вызовом.

— Как полагаешь, — голос прозвучал ровно, почти учтиво, но под этой ровностью дрожала злость, — ещё возможен путь назад? К старухе, с самыми искренними извинениями и покаянным признанием, что побег был ошибкой?

Дальнейшая речь не потребовала раздумий. Смешок сорвался легко, почти доброжелательно.

— Вряд ли. При таких вводных — едва ли, — добавил он спокойно, будто речь шла о чём-то самоочевидном.

Взгляд поднялся сразу, цепко, с настороженным ожиданием.

— При каких именно? — уточнила Паулин, не отводя глаз.

Она едва повела плечами — жест вышел небрежным, почти ленивым. Взгляд ушёл в сторону, улыбка задержалась — тонкая, недоговорённая.

— Достаточных, — бросил он коротко, не удосужившись пояснить.

Молчание растянулось ровно настолько, чтобы злость успела собраться и уплотниться, перестав быть фоном и став весом. Затем пальцы вновь сомкнулись на её руке — без показной мягкости, с отчётливым, раздражающим нажимом.

— Идём, — произнёс он жёстко, обрывая разговор.

Движение попытались навязать, почти протащить за собой. Ответ последовал сразу: рука дёрнулась, вновь освобождаясь из захвата с тем же упрямством, что и прежде.

— Нет. Я не понимаю, — голос опустился ниже, чем следовало, и в этой ноте уже жила злость. — Почему она протягивает свои дряхлые пальцы к управлению моим домом… моим наследством? Смерть моей матери не делает Шион регентом.

Фраза прозвучала слишком прямо. Коридор принял её целиком, без эха и без оправданий.

Осознание накрыло мгновенно. Голова отвернулась к стене, словно камень мог надёжнее удержать вырвавшееся, и лоб негромко коснулся холодной кладки — коротко, сухо, не от боли, а как попытка оборвать собственный голос.

Смех раздался свободно и громко, не стесняясь пустоты коридора. Лирхт смеялся открыто, с тем редким удовольствием, которое рождается не из остроумия, а из чужой оговорки.