Книга Погоня за судьбой, страница 1107 – Ди

— Я к этому уже привыкла, — пожала я плечами. — Как к хронической боли. Она не уходит, но ты учишься жить вокруг неё… Лабораторная крыса редко имеет собственное мнение о лаборатории. Но, если спросите, моё мнение неизменно — с идеями о сверхчеловеке, как правило, носятся безумцы, и от этого страдают обычные люди. Те, у кого не спрашивали, хотят ли они быть удобрением для чьего-то величия.

— Немножко прописных истин, — хмыкнула Вера, но без былой едкости — словно соглашалась.

— Меня давно не покидает ощущение, что всё вокруг — это один большой эксперимент, — сказала я. — Слишком много всего происходит, и я не могу ни на что повлиять.

— Ещё как можешь, — возразила Вера. — Думаешь, всё это происходит без твоего участия? Да счас! Просто каждое событие предваряется накоплением критического объёма факторов. И когда веса у них становится достаточно — ход событий сдвигается в ту или иную сторону. Это как гиря, перевешивающая чашу весов. Как… Ну, не знаю. Птицы, которые отъедаются и наконец отправляются на юг… Они не решают лететь, они просто становятся полётом.

Сравнение было довольно неожиданным, но мне было понятно, что она имеет в виду. Она говорила не о свободе воли, а о точке невозврата. О моменте, когда выбор перестаёт быть выбором и становится судьбой.

Поднявшись на холм, я увидела в низине животных — целое множество. Были и крепкие страусо-цапли с вибриссами на головах, что прогнали меня в лес. Были и трёхногие собачки с фасеточной мордой. Странные существа, похожие на пауков-водомерок в полтора человеческих роста, покачивались на длинных гибких ногах, а под ногами у них кипела неразличимая суета. Но… все они смотрели на небо, словно позабыв обо всём на свете. Без страха, без голода — в созерцании.

— И никто никого не убивает, — прошептала я, чувствуя причастность к какому-то откровению.

На той стороне радиоканала царило молчание — Вера и Ваня, вероятно, смотрели через камеру на ту же картину, что и я. Три взгляда были прикованы к одному и тому же видению гармонии, которой в наших жизнях не было никогда.

— Каждый миг неповторим… — прошелестел дядя Ваня. — Хочешь расскажу, что я делал до того, как мы повстречались? До того, как я стал… этим.

Я усмехнулась — без горечи, лишь с лёгкой грустью.

— С чего вдруг? Ты никогда ничего про себя не рассказывал, а я никогда не спрашивала. Мы же, вроде, так договорились?.. Твоя жизнь — это твоя жизнь. А уж сейчас мне тем более по барабану.

Дядя Ваня издал звук, похожий на вздох, и заговорил:

— Когда началась Третья Мировая, я шофёром-дальнобойщиком был…

— Тебе, значит, больше ста? — перебила его Вера.

— Сто восемнадцать… Так вот… Где я остановился?

— Про Третью Мировую, — напомнила я.

— Да… Когда всё началось, я на своём грузовике пошёл добровольцем, развозить хлеб из Томской крепости по окрестным деревням. Туда, где ещё остались люди… Или их подобие. Конец света — это ведь не катастрофа, а процесс. Тяжёлая, ежедневная рутина. Эрозия мира… Встаёшь поутру, и нужно ехать. Плохо тебе, мутит от радпротектора, или восточный ветер облучённую пыль несёт — всё одно надо садиться за руль и ехать, потому что иначе никак. Тебя ждут… Множество людей я видел, которые цеплялись за жизнь. Цеплялись, соскальзывали и не понимали, что не цепляться за жизнь надо, а бороться… Даже когда бороться уже не за что. Просто потому, что это единственное, что отличает тебя от трупа…