Книга Погоня за судьбой, страница 1109 – Ди

— Что ты делал там, на Кенгено, и почему забрал меня? — спросила я тихо — с просьбой, а не с обвинением. «Скажи мне правду, и, может быть, я пойму». — Когда Тонио выморозил планету.

— Кто выморозил? — переспросил старик, и в его скрипучем голосе вместо растерянности я ощутила мгновенный, ледяной анализ неизвестного параметра.

Он не знал этого имени. «Стиратель», «Жнец», «Терраформер», но не Тонио. Я поняла, что сболтнула лишнего, и внутренне сжалась, как улитка, убирающая рожки. Молча сделала вид, что ничего не произошло. Пусть это останется последней неоткрытой дверцей во мне самой. Тайной, которой меня не могли лишить, потому что о ней не знали.

— На Кенгено я был по кое-какому делу, — сообщил дядя Ваня после недолгой паузы ровным, деловитым тоном. — Ждал очереди на взлёт. Меня поставили последним, после всех пассажирских лайнеров. Приоритет эвакуации… Дело с тобой никак не связано, если что. — «Если что». Крошечная оговорка, вдруг впившаяся в подсознание. — С Кенгено я еле ноги унёс, прихватив случайно найденную девчонку с обморожением… А вот на Каптейн, в интернат я полетел не случайно.

Тут он остановился и замолчал. Понял, что проговорился, и теперь, наверное, выстраивал новую линию обороны.

— И зачем же ты туда полетел? — поинтересовалась я голосом плоским, как лезвие. Без надежды, без гнева — это был просто вопрос, требующий ответа.

Преодолев пригорок, я вышла к берегу, на склоне которого скособоченно застыла металлическая туша «Виатора». Мой дом. Моя клетка. Теперь я видела его с новой, страшной перспективы — мой виварий.

Дядя Ваня продолжал, и его слова полились быстрее, словно он пытался заговорить, задавить сомнения потоком объяснений:

— Я тебя в интернате оставил, и в тот же день из этого самого интерната забрал шестерых детишек на усыновление. Кое-кто на Земле решил кого-то из этих несчастных взять на поруки, вытащить из лап войны… А Комендатура разве отдаст? Вцепилась мёртвой хваткой… Но деньги решают всё. Директор Травиани получил за детей солидную сумму денег. И себе оставил, и поделился с кем надо… С такими деньгами можно было работу бросить и всю оставшуюся жизнь бездельничать…

Он говорил о Травиани, но в его тоне звучала… зависть? Или просто констатация цены, по которой продаются души?

— Ну ты и артист, — голос Веры прозвучал с тихой, ледяной усмешкой. — Исход с Кенгено был двадцать седьмого, а в интернате на Каптейне её зарегистрировали двадцать второго. Следующего месяца. — Она произнесла это с машинной, неоспоримой чёткостью — будто считыватель штрих-кода, выдающий результат. — Где ты её прятал эти двадцать пять дней, шкипер? В своём трюме?

Она не обвиняла — она просто сопоставляла данные, и они не сходились. И теперь она становилась зеркалом, в котором наконец проступало уродство картины, которую мне показывали всю жизнь. Она сделала то, чего не сделала я за все эти годы. Из страха. Из желания верить. Из… безразличия.

В динамике на секунду воцарилась мёртвая, густая тишина. Тишина краха. А затем дядя Ваня проскрежетал:

— Скорее всего, ошибка в документах. Тем более на Каптейне — там в беспорядке могут запросто упустить несколько дней при оформлении… Да и вообще, не твоё собачье дело.

В голосе его уже не было ни прежней уверенности, ни даже искусственной отеческой теплоты — лишь скрежет шестерёнок, пытающихся перемолоть неудобный вопрос. Я чувствовала усталое раздражение загнанного в угол зверя. Механизма, который вот-вот даст сбой.