Книга Куколки, страница 39 – Алекс Рубин

Экран на секунду стал черным, потом по нему побежали цветные полосы и появилась знакомая заставка. Лев рычит в круге, рык, который звучал одновременно грозно и смешно, потому что все знали: сейчас начнется что-то хорошее. Потом крупно, во весь экран: «Том и Джерри». Буквы объёмные, с тенью — красные с жёлтой обводкой. Хлоя скользнула по ним взглядом, не пытаясь вчитываться, но краем сознания отметила: буквы складывались в слова, слова были понятны, и это тоже было частью того странного знания, которому она не могла найти объяснения. Значит, она умела читать.

— О, эта серия прикольная, — раздался голос Вайолет. — Где он в духовку залезет.

— Это не та, — ответила Роуз. — В этой он летать будет. А про духовку — это в другой, там его Джерри будет оттаивать и сверху маслом поливать.

— Да ну? Вечно путаю. Хотя какая разница, всё равно смешно.

Хлоя перевела взгляд с одной на другую.

— Откуда вы знаете?

— Что знаем?

— Что он в духовку залезет?

— Это же Том и Джерри! Все в детстве смотрели!

— Вот именно! — воскликнула Хлоя, ухватываясь за логическую цепочку. — Значит, у нас было детство. У меня, у тебя, у Роуз, у Джинни, у Лили. У всех. Телевизор, комната, суббота или воскресенье, не важно. Было ведь?

Вайолет открыла рот и тут же закрыла. Журнал соскользнул с колен и упал на пол, но она даже не заметила.

— Ну… наверное, было. Раз я помню мультик. Я же не могла его сама придумать.

— Значит, мы все откуда-то пришли. У всех была жизнь до этого места. Дом, родители, школа. Мы где-то выросли. Где-то научились читать, раз умеем. Где-то смотрели этот мультфильм — много раз, раз запомнили каждую серию. Почему же никто не помнит ничего?

В ответ — тишина. Вайолет вдруг заинтересовалась рисунком на обложке журнала — водила пальцем по контуру шляпки. Роуз пожала плечами и принялась разглядывать потолок, будто там было что-то интересное. Лили отошла от окна и, не глядя на остальных, направилась к двери.

— Куда ты? — спросила Вайолет, не поднимая головы от журнала.

— Куда-нибудь. Здесь душно.

Дверь открылась и закрылась без скрипа. Шаги в коридоре стихли почти сразу — то ли Лили остановилась, то ли коридор опять играл в свои игры.

— Ну, что скажете? — не унималась Хлоя, — я же права?

Вайолет положила журнал на столик и уставилась на Хлою в упор.

— Права, не права — какая разница? Ну вспомнишь ты, что жила где-то, ходила в школу, смотрела мультики. Дальше что? Пойдёшь искать свой дом? Своих родителей? Где ты их искать будешь? Тут кругом коридоры, которые сами меняются, и двери, которые ведут неизвестно куда. А за стенами — сама видела что.

— Я не про то, чтобы искать. Я про то, чтобы понять: что тут происходит?

Вайолет фыркнула и откинулась на спинку кресла.

— Ой, да чего тут понимать? Сидим и сидим. Кормят, поят, мультики показывают. Живи и радуйся.

— Чему радоваться? Я даже имени своего не помню. Хлоя — это я сама придумала. А настоящее — не знаю. И вы не знаете. И никто не знает. Разве это нормально?

Роуз, не поднимая головы, буркнула:

— Нормально, не нормально… Привыкаешь со временем.

— Я не хочу привыкать, я хочу понять…

— Все хотят. Поначалу. — Вайолет пожала плечами. — Потом перестают. Когда понимают, что ответов нет, а если и есть, то лучше бы их не было.

Усевшись поудобнее, Хлоя откинулась на спинку дивана. Диалог не клеился. Слова уходили в пустоту и оставались без ответа. Почему они не слушают? Почему уходят от ответа, прячут взгляд, переводят разговор на другое? Ведь не могут же они не понимать того, что понимает она. Не могут не чувствовать той же пустоты на месте прошлого, того же голода — узнать, вспомнить, зацепиться хоть за что-то настоящее. Или могут? Или привыкли? Или знают что-то такое, чего она ещё не знает, и это знание отбило у них всякое желание спрашивать. А может, им просто страшно. Страшно копать глубже, потому что неизвестно, что там, на дне. Страшно вспомнить, потому что воспоминания могут оказаться хуже забвения. Хлоя этого не понимала. Вернее, понимала, но принять не могла. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Лучше знать, кто ты, даже если это знание причиняет боль, чем быть никем.