Книга Маршал в чужом мундире, страница 82 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Сурамский рубеж, — повторил я.

— Мёртвый район, где у них нет ни трасс, ни баз, ни интересов, — сказал Пухов. — Съёмка выполнена восемь месяцев назад. С тех пор — та самая идеальная тишина. Господин лейтенант, я двенадцать лет читаю реестры. Так тихо бывает только там, где прибрались.

Я взял лист.

Одна страница. Скучные столбцы. Никакого флота, никаких армий, ни единого солдата — заявка на картографию, поданная одиннадцать месяцев назад.

В моём мире это называлось иначе, но выглядело так же. Перед тем как идти через горы, посылают не солдат. Посылают землемеров.

— Семён. Кто ещё это видел?

— Никто. Это статистическое приложение, его не читают.

— Снимите три копии. Одну — мне, одну — в личный сейф Вяземского с пометкой «к делу», одну оставьте в архиве на положенном месте.

— А дальше?

Я подошёл к окну.

Внизу лежала столица — ярусы огней, сады, паркет, по которому я неделю учился не скользить. Город, где четыре силы делили фигуры на доске и где война считалась неприятностью, которая рассосётся к весне.

— А дальше, Семён, — сказал я, — начинается самое трудное. Мне нужно, чтобы меня отправили в самую гнилую дыру империи. И чтобы все, кто меня туда отправит, были уверены, что это их победа.

Отправить себя в ссылку оказалось сложнее, чем взять Тарнис.

Задача выглядела так. Просить назначение самому — нельзя: просьба героя о переводе на мёртвую границу вызовет вопросы, а вопросы приведут к сводкам, а сводки — к панике или, что хуже, к недоверию. Нужно было, чтобы идея родилась у моих противников, выглядела их победой и была проведена их руками.

То есть требовалось проиграть. Убедительно, публично и в нужную сторону.

Я разложил силы, как раскладывал перед боем.

Дом хотел меня возвысить и приручить — но боялся моей самостоятельности. Штабные адмиралы хотели меня в академию, под присмотр, — но боялись моей популярности. Двор хотел меня при особе, украшением, — но боялся, что украшение начнёт разговаривать. А все вместе они хотели одного: чтобы я перестал быть переменной в их уравнениях.

Значит, надо было стать переменной невыносимой.

Кампания заняла девять дней, и мне до сих пор за неё немного стыдно. Немного.

В понедельник, на совете по флотским реформам, куда меня пригласили как украшение, я взял слово и сорок минут, с цифрами Пухова, доказывал, что имперская программа парадных линкоров — это сто сорок миллионов, замороженных в кораблях, которые не смогут воевать против снабженческих рейдеров. Я был безупречно вежлив и абсолютно прав, и к концу доклада против меня было всё кораблестроительное лобби и три Дома, кормившиеся с верфей.

В среду «Столичная хроника» опубликовала интервью. Верейская спросила меня, что я думаю о готовности флота, и я ответил чистую правду в самых мягких выражениях, какие нашёл. Заголовок вышел: «Герой Тарниса: мы умеем побеждать на парадах». Военный министр не разговаривал со мной неделю, что само по себе было отдыхом.

В четверг я отклонил — письменно, с благодарностью — предложение стать флаг-офицером при особе наследника. В пятницу — кафедру в академии. В субботу отец вызвал меня к себе и час объяснял, что я жгу капитал Дома. Я согласился со всеми его доводами и не изменил ничего.

К следующей среде во дворце, в штабе и в Доме сложился редчайший в истории империи консенсус: четыре силы, ненавидевшие друг друга поколениями, сошлись в едином горячем желании убрать меня из столицы — с почётом, подальше и так, чтобы я был при деле, но без рычагов.