Книга Маршал в чужом мундире, страница 80 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Тогда вопрос, — сказал он медленно. — Раз мы оба такие рациональные. Чего ты хочешь, Дмитрий? Не для протокола, не для отца. Реальную цель. Я не могу играть против фигуры, у которой не вижу цели, это выматывает.

— А ты не играй против, — произнёс я.

— Что?

Я отложил сводку.

— Аркадий, посмотри на доску целиком, ты же умеешь. Мне не нужно наследование — двадцать третий, семнадцатый, какой угодно, мне всё равно, и это единственное, во что ты не можешь поверить, потому что сам хочешь только этого. Мне не нужен Дом. Мне не нужна месть — я тебе уже говорил, повторяю при закрытой двери: не нужна.

— Тогда что?

— Мне нужна армия, — отозвался я. — Настоящая. Потому что через год-полтора она понадобится империи, а её нет. Всё, что я делаю, я делаю ради этого, и всё, что ты видишь как интригу, — это заготовка дров перед зимой, в которую никто не верит.

Аркадий откинулся на спинку.

— Война кончается, Дмитрий, — произнёс он. — Ты сам её и кончил. Тарнис пал, Конкордат запросит мира к весне, все это знают.

— Все это знают, — согласился я. — Вот это меня и пугает. Аркадий, сделай мне одолжение, бесплатное. Запомни сегодняшнее число. Просто запомни. Через год достанешь из памяти.

Он встал, постоял, глядя на меня сверху.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросил он. — Я тебя девятнадцать лет не замечал. Сейчас я разговариваю с тобой десять минут и ловлю себя на том, что записываю. Как на лекции.

— Это семейное. Отец тоже записывает. Я читал его дневник.

Аркадий побелел.

— Шучу, — заметил я.

Я не шутил.

В пятницу вечером Бурый положил передо мной на стол листок.

— Нашёл в вашей шинели, — проговорил он. — В левом кармане. Шинель висела в гардеробной приёма два часа сорок минут.

Листок был маленький, из дорогой бумаги, без герба. Три строки, печатными буквами, писано левой рукой или через трафарет:

«Не все в Доме рады возвращению. Тот, кто столкнул, ходит по тем же коридорам. С балюстрады хорошо видно, но плохо слышно. Друг».

Я прочёл дважды и отдал Бурому. Он прочёл и вернул.

— Оценка? — спросил я.

— Три варианта, — сказал Бурый. Мы с ним за год выработали этот порядок: он докладывает варианты, я решаю. — Первый: правда. Кто-то знает про балюстраду и хочет предупредить, но боится открыться. Второй: проверка. Смотрят, побежите ли вы с этим к отцу, к Аркадию или в сыск — по тому, куда побежите, поймут, кого вы подозреваете. Третий: заготовка. Вбрасывают тему балюстрады, чтобы потом обвинить вас же в раздувании семейного скандала.

— Ваш выбор?

— Второй, — ответил Бурый. — Бумага дорогая, домашняя. Свой писал. Свои предупреждают не так — свои говорят в коридоре, шёпотом. А это писано, чтобы читали и дёргались.

— Согласен. — Я поднёс листок к свече — настоящей, в этом доме жгли настоящие свечи — и держал, пока не осталось ничего. — Значит, не дёргаемся. Никому ни слова, реакции ноль. Но, Захар…

— Слушаю.

— Балюстраду осмотрите. Тихо, днём, под видом чего угодно. Мне нужно знать: мог ли человек упасть оттуда сам.

Бурый вернулся через день.

— Не мог, — сказал он коротко. — Перила по грудь. Там и захотеть упасть — работа.

Мы помолчали.

— В опись. В длинную. Сейчас не время: сейчас любой шаг в эту сторону — подарок тем, кто ждёт от меня семейной войны. Но опись, Захар, я веду аккуратно, и эта строчка там теперь первая.