Книга Маршал в чужом мундире, страница 78 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Неделя после приговора была худшей за обе мои жизни, включая ту, в которой меня отравили.

Меня награждали.

В четверг — орден из рук военного министра, с речью на сорок минут, из которых тридцать восемь были посвящены великому предку. В пятницу — приём Дома Нахимовых на девятьсот персон. В субботу — малый приём у наследника престола. В воскресенье Марфа Игнатьевна не пустила меня на завтрак к попечительскому обществу флотских вдов, сказав, что я зелёный, и была права дважды: и по цвету, и по сути.

Война оказалась значительно проще.

На войне противник хочет тебя убить, и это сразу расставляет всё по местам. Здесь все хотели меня любить, и за каждым объятием стоял расчёт, и расчёты противоречили друг другу, и уклоняться от объятий было нельзя, потому что уклонение — тоже ход, и его тоже считают.

К среде я составил себе опись двора, как составлял когда-то опись театра военных действий.

Двор делился на четыре силы. Дома́ — деньги и наследования. Штаб — чины и застарелые обиды. Двор собственно — близость к особе, ремесло дистанций. И министерства — бумаги, через которые всё это течёт.

Ни одна из четырёх сил не воевала. Все четыре считали войну неприятностью на окраине, которая рассосётся. И все четыре видели во мне не офицера, а новую фигуру на доске, которую надо успеть прибрать раньше остальных.

На приёме Дома меня спасла графиня.

Я стоял в осаде из шести человек, каждый из которых предлагал мне протекцию, дочь или мнение, и уже прикидывал, как отступать через оранжерею, когда между мной и осадой вклинилась дама лет двадцати пяти, в сером, с блокнотом на цепочке у пояса.

— Господа, вы монополизировали героя, это против правил рынка, — продолжила она. — Лейтенант, вы обещали мне интервью.

— Обещал, — немедленно согласился я, хотя видел её впервые в жизни.

Осада с поклонами рассосалась.

— Ольга Верейская, — сказала дама, когда мы отошли к колонне. — «Столичная хроника», светский и не только отдел. Вы мне ничего не обещали, я соврала.

— Я знаю. Это было лучшее предложение за вечер.

— Не сомневаюсь. — Она раскрыла блокнот. — Раз уж соврала — давайте сделаем ложь правдой, я так всегда поступаю. Три вопроса. Первый: правда ли, что вы внесли монтажную пену в списочный состав флота?

— Правда. И она числится там до сих пор, потому что вычеркнуть погибший в бою вымпел можно только приказом по флоту, а приказ никто не решается подписать.

Верейская подняла на меня глаза.

— Вы сейчас пошутили или дали мне заголовок?

— Я дал вам факт. Заголовки — ваше ремесло, не моё.

— Второй вопрос. Все спрашивают, каково это — взять Тарнис. Я спрошу иначе: чего вам это стоило?

Я посмотрел на неё.

Хороший вопрос. За неделю мне задали четыреста вопросов, и все они были про славу. Про цену не спросил никто.

— Одиннадцать человек, — произнёс я. — Могу назвать фамилии, если ваш отдел «не только светский» готов их напечатать.

— Готов, — сказала Верейская и записала. — Третий вопрос, не для печати. Лейтенант, я наблюдаю за вами весь вечер. Вы стоите как человек, который держит круговую оборону, пьёте воду, когда все пьют вино, и запоминаете, кто с кем говорит. Так ведут себя не герои на своём празднике. Так ведут себя лазутчики. Вопрос: в чьём тылу вы находитесь?

Я помолчал.