Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 5 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

За окном темнело. Небо потеряло цвет, стало серым, потом чёрным. Звёзд не было — городская засветка съедала их. Только фонари во дворе отбрасывали жёлтый свет, и он проникал через щель в шторах, ложась косой полосой на пол.

Телефон на тумбочке молчал. Романов лежал, не двигаясь, чувствуя, как тяжесть бронежилета отсутствует на плечах, но память о ней оставалась — плечи всё равно ныли, как будто лямки всё ещё врезались в кожу.

Вспомнил Кавказ. Окоп, мокрую глину, холод, который пробирал до костей. Запах крови и кордита. Как он лежал в воронке, прижавшись к остывающей земле, и считал секунды до того, как небо перестанет жужжать. Тогда небо было чистым редко — всегда висели «птички», и их жужжание было фоном, как сейчас гул кондиционера.

Не спал. Глаза были открыты, но взгляд расфокусирован, уходя в темноту потолка. Дышал медленно, глубоко, и каждый выдох выходил с лёгким свистом — сухость в горле, которую не пробивал чай.

Завтра в девять. Плановая проверка. Романов знал, что плановые проверки в Жандармском Корпусе не бывают случайными — кто-то запустил механизм, и бумаги уже начали двигаться по своим каналам. Не знал, кто и зачем, но чувствовал, как в груди разрастается холодный комок, тот самый, который появлялся перед каждым серьёзным разговором.

Пальцы нащупали на тумбочке старую фотографию в рамке — выцвевшую, с потёртыми углами. На ней была женщина, она улыбалась, и рядом с ней стоял мальчик лет десяти. Романов перевернул рамку лицом вниз, не глядя. Стекло стукнуло о дерево, и в тишине этот звук показался оглушительным.

Отвернулся к стене. Спина заныла, плечи сковало — всё тело помнило тяжесть, которую носило двадцать лет. Ладонь сжала край подушки, ткань была шершавой, с запахом старого хлопка. Романов закрыл глаза, и в темноте зажглись белые пятна — те самые, тепловые сигнатуры, которые видел через тепловизор. Они плясали перед внутренним взором, складываясь в силуэты, таяли, снова появлялись.

Небо за окном оставалось чёрным, чистым, без точек. Но Романов знал, что завтра оно уже не будет пустым.

Телефон на тумбочке молчал. Романов сжал пальцы в кулак, потом разжал. Дыхание выровнялось, сердце замедлилось до шестидесяти ударов. В ушах всё ещё гудело, но этот гул уже не казался тревожным — он был частью тишины, как шум моря в раковине.

Мысли текли медленно, тягуче, как мёд. Вспоминались лица — Горина, Веры Сергеевны из отдела кадров, жены, которая ушла. Все они были как точки на тепловизоре — белые пятна, которые горели, потом гасли. Романов знал, что завтра его собственное пятно тоже может погаснуть, если проверка окажется не плановой.

Но он не боялся. Бояться научился давно — в том самом окопе, когда впервые услышал свист мины и понял, что не успеет увернуться. Страх остался тогда, в грязи, а с ним пришла пустота, которая теперь заполняла всё пространство внутри.

Романов повернулся на спину, уставился в потолок. Трещина от угла к люстре казалась картой маршрута — извилистой, с разветвлениями, как траншеи, которые он рыл два года назад. Пальцы сжались в кулак, разжались.

Сон не приходил. Романов лежал, считая удары сердца, и слушал, как за окном шуршат шины по асфальту — редкие машины, ночной транспорт. Запах пыли проникал через форточку, смешиваясь с запахом старого хлопка и собственного тела. Глаза закрылись сами собой, но сознание оставалось ясным, как в траншее в ожидании артобстрела.