Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 10 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Алло.

Голос в трубке был женским, холодным, как у секретаря отдела кадров.

— Романов Александр Степанович? Подтвердите получение уведомления о завтрашней явке. Восемь утра, кабинет 47. Форма одежды — гражданская. С собой — паспорт.

— Подтверждаю.

Трубка щёлкнула, отключаясь.

Романов положил телефон обратно. В комнате стало тихо, только гул вентиляции в подъезде доносился через стену.

Закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на тепловизоре. Они складывались в силуэты, в лица следователей, в форму 4-К, в подпись, которую ему предстояло поставить.

Рука сжала край кровати, ткань простыни натянулась, скрипнула.

Романов не спал.

Бетонные стены держали холод даже в июльскую жару. Пальцы касались поверхности — шершавой, с мелкими выбоинами, оставленными десятками ногтей, сотнями кулаков, тысячами дней ожидания. Запах хлорки въелся в поры, смешиваясь с запахом сырости, старого пота и металла решётки. Решётка была железной, с толстыми прутьями, покрытыми серой краской, которая местами облупилась, и под ней проступала ржавчина. На ощупь — холодная, с заусенцами у сварных швов.

Романов сидел на деревянной скамье, вжавшись спиной в стену. Доска была грубо обстругана, с занозами, которые впивались в ткань рубашки, оставляя на коже белые царапины. В камере не было окна — только маленькое зарешечённое отверстие под потолком, пропускавшее тусклый свет, падавший желтоватыми пятнами на бетонный пол. Воздух был спёртым, тяжёлым, с примесью затхлости, которая поднималась от канализационных труб в углу.

В руках — несколько листов бумаги, скреплённых степлером, с гербом Империи в верхнем левом углу. Бумага была плотной, с водяными знаками, которые проступали на свет, если поднести к лампе. Текст был отпечатан мелким шрифтом — форма 4-К, пакетное заявление на перевод в зону боевых действий по контракту. Пахло от неё типографской краской и клеем, которым склеивали корешок, и этот запах напоминал запах документов, которые он подписывал двадцать лет. Только теперь документ лежал перед ним, и в графе «фамилия, имя, отчество» было вписано его собственное имя — чужим, казённым почерком, без единой закорючки.

Пальцы сжимали края бланка. Бумага шуршала от малейшего движения, и этот шорох был единственным звуком, кроме гула вентиляции за стеной. Шелест страниц напоминал шуршание шин по мокрому асфальту — такой же ровный, монотонный, усыпляющий.

Строки текста складывались в сухие, процедурные фразы. «Я, Романов Александр Степанович, добровольно поступаю на военную службу по контракту сроком на один год…», «Обязуюсь исполнять приказы командиров», «Осознаю риски для жизни и здоровья». Слова были знакомыми — он сам подписывал такие же контракты для других, двадцать лет назад, когда работал в отделе комплектования. Тогда он не задумывался, что означает каждая строчка. Теперь каждая буква была как удар молотка по пальцам.

Читал между строк. Между первой и второй строчкой — колония строгого режима. Между третьей и четвёртой — пять лет, если повезёт, десять — если следователь окажется принципиальным. Между пятой и шестой — конвейер, который перемалывает людей в расходный материал. Романов знал этот конвейер. Он сам стоял на его конечной точке, закрывая дела тех, кого система признавала ненужными.