Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 13 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Но за этой смертью — призрачная надежда. Выйти из системы, пережить год, вернуться живым. А за отказом — колония. Бетонные стены, такие же, как здесь, только без надежды. Серые дни, похожие один на другой, как капли воды из трубы — кап, кап, кап, пока сознание не перестанет считать.

Пальцы сжали ручку. Романов наклонился над листом, и запах типографской краски ударил в нос, смешиваясь с запахом собственного пота, хлорки и сырости. Острие ручки коснулось бумаги — с лёгким скрипом, с сопротивлением волокон, которые раздвигались под давлением.

Начал писать. Буквы выходили ровными, сухими, без завитушек — «Романов А.С.», как он писал всегда, на всех документах, двадцать лет подряд. Чернила впитывались в бумагу, оставляя чёткий след, который не стереть, не смыть.

На последней букве ручка заскрипела сильнее — чернила кончались, и стержень царапал бумагу, оставляя бледный след. Романов нажал сильнее, и буква «в» вышла жирной, с небольшим кляксой, которая расплылась в сторону, въелась в волокна, окрасив их в тёмно-синий цвет.

Отложил ручку. Пальцы разжались, и пластиковый корпус упал на скамью, стукнув о дерево с глухим звуком. Романов посмотрел на свою подпись — она была такой же, как на всех актах, рапортах и приказах, которые он подписывал за двадцать лет. Только теперь эта подпись означала не перевод на новую должность или списание имущества. Она означала год, который он проведёт на передовой, в грязи, под пулями, под визгом дронов.

Адвокат поднялся. Скамья под ним скрипнула, и он убрал форму 4-К в папку, аккуратно, не сминая краёв. Потом закрыл портфель, щёлкнул замком.

— Готово, — сказал он, и голос его был таким же безразличным, как и в начале разговора. — Через три дня вас отправят на полигон. Там получите форму, оружие, распределение в подразделение.

Романов молчал. Смотрел на пустой лист, который лежал на скамье, — второй экземпляр формы 4-К, который адвокат оставил ему на память. На нём не было подписи, только текст, слова, которые он прочитал десятки раз за последние часы.

Адвокат направился к двери, но на пороге обернулся. Лицо его было по-прежнему бледным и безликим.

— Романов, — сказал он, и в голосе мелькнула тень предостережения. — На передовой не доверяйте никому. Даже своим.

Вышел. Дверь за ним закрылась с лязгом засова, и Романов снова остался один.

Капли с трубы продолжали падать — кап, кап, кап. Романов насчитал до ста сорока, потом перестал считать. Смотрел на пустой лист, на свои пальцы, на которых остались следы чернил — синее пятно на указательном пальце, которое не оттиралось.

Поднял взгляд на решётку. Прутья были толстыми, с ржавчиной у сварных швов. За ними — коридор с тусклым светом, который не давал теней. Воздух в камере стал плотнее, спёртее — вентиляция, видимо, отключилась на время, и запах хлорки смешался с запахом канализации.

Пальцы сжали пустой лист. Бумага захрустела, и на месте сгиба образовалась белая полоса, которая не исчезала.

Романов откинулся на стену. Спина коснулась бетона, и холод прошёл сквозь ткань, ударил в позвонки, заставив мышцы сократиться. Закрыл глаза, и в темноте снова зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране тепловизора. Теперь они складывались в образы — лица следователей, адвоката, его собственная подпись на бланке контракта.