Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 33 – Анастасия Понамарёва

Как девушка на столе снова попыталась что-то сказать. Как её губы беззвучно шевельнулись. Как линзы над ней продолжали жужжать, безразличные к её слезам, продолжая свою работу по извлечению того, что делало её человеком.

Дверь захлопнулась.

Я запомню её.

Её лицо. Её слёзы. Её губы, которые шептали одно слово. Помоги.

Я запомню всех. Всех, кого видела здесь. Всех, кого ещё увижу.

Я не забуду. Никого.

— Ничего ты не видела, — процедил Клыкастый. Его голос был холодным, но в нём появилось что-то новое — не угроза, а почти тревога. — Поняла? Ты не видела ничего. Иди молча.

Щупальцевое щупальце сжало моё плечо сильнее и потащило вперёд.

Я споткнулась. Ноги стали ватными, непослушными. Перед глазами всё ещё стояла та комната. Девушка на столе. Равнодушное жужжание машин. И Красноглазый, прислонившийся к стене и улыбающийся своим данным.

Мы завернули за угол. Конвоиры остановились — Клыкастый что-то негромко сказал Щупальцевому, тот издал короткий, вибрирующий звук в ответ.

И тут меня вырвало.

Резко, без предупреждения. Желудок сжался в спазме, и меня согнуло пополам. Каша, которую я съела утром, выплеснулась на пол — серая, водянистая, с желтоватыми прожилками. Кислый запах ударил в нос, смешиваясь с тем химическим смрадом, что всё ещё стоял перед моими глазами.

Я упёрлась ладонью в холодную стену. Пальцы дрожали. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь — не от холода. От чего-то другого. От того, что я увидела. От того, что я поняла.

Мне было девять лет. Я не знала точного названия тому, что они делали с той девушкой. Но я знала — каждой клеткой своего тела, каждым сжавшимся внутренним органом, — что это было что-то ужасное. Что-то, от чего люди ломаются не снаружи, а изнутри. Что-то, что стирало её прямо сейчас, пока я стояла и смотрела. Они не причиняли ей боль ради боли. Они просто убирали её. Как стирают ненужную запись. Как форматируют диск.

А я ничего не сделала. Я даже не закричала. Просто стояла и смотрела. А потом меня увели.

И ещё одна мысль — острая, как нож, — вонзилась в голову: «А мама? Где моя мама? Они делают это с ней?»

Меня вырвало снова. На этот раз — одной желчью, горькой и обжигающей. Я сплюнула на пол, слёзы потекли по щекам — горячие, злые, бессильные.

Клыкастый что-то раздражённо бросил Щупальцевому. Меня дёрнули за плечо, заставляя выпрямиться. Ноги всё ещё дрожали. Голова кружилась. Но меня тащили дальше — к лаборатории, к столу, к линзам.

Когда меня пристегнули ремнями и линзы зажужжали над головой, я почти не чувствовала их. Перед глазами всё ещё стояла та комната. Та девушка. И её губы, беззвучно шепчущие: «Помоги».

«Я не смогла, — билось в голове. — Я не смогла помочь. Я просто стояла и смотрела. А когда меня увели — её так и оставили там. Под линзами. И она продолжала лежать на холодном столе и смотреть в потолок пустыми глазами, а машины продолжали жужжать, и никто не пришёл. Никто не спас её».

И ещё — «А мама? Где моя мама? Они делают это с ней?»

Ночью, в клетке, я не спала. Гул за стеной, который я слышала каждую ночь, теперь обрёл смысл. Теперь я знала, что он значит. Это был не звук боли. Это был звук работы. Звук того, как из людей делают пустые оболочки. И от этого он стал в тысячу раз страшнее.

Я лежала на грязном матрасе, прижимала к груди зайца и давала себе клятву. Тихо. Одними губами. Чтобы никто не услышал.