Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 34 – Анастасия Понамарёва

— Я выживу. Я вырасту. Я найду вас всех. Всех, кто это делал. Всех, кто на это смотрел и улыбался данным. И вы заплатите. За каждую ночь. За каждую стёртую душу. За каждую каплю слёз, которая стала для вас просто цифрой на экране. За «помоги», которое я услышала, но не смогла ответить. Вы заплатите. Я клянусь.

Заяц молчал. Но я знала: он согласен. Он видел то же, что и я. И он тоже не забудет.

После того, как я увидела ту комнату, время перестало иметь значение.

Я не считала дни. Не отмечала зарубки на прутьях. Я просто жила — если это можно было назвать жизнью. Ела серую кашу, когда приносили. Ложилась на матрас, когда отключался свет. Вставала, когда свет загорался снова. Ходила на осмотры. Возвращалась. Смотрела в стену. Слушала крики.

Крики были всегда. Они стали фоном, как гул ошейника, как красный полумрак, как запах металла и мочи. Я научилась различать их. Вот этот — высокий, пронзительный — новенькая. Вот этот — хриплый, надрывный — та, что постарше, у неё почти не осталось голоса. Вот этот — короткий, обрывающийся — значит, она потеряла сознание. А вот этот — тихий, едва слышный, похожий на скулёж — это после. Когда они уходят, а она остаётся. И скулит. Как раненый зверь.

Я лежала на матрасе, прижав зайца к груди, и слушала. И ничего не чувствовала.

Это было страшнее всего. Не чувствовать.

---

Её привели на третий день — или на четвёртый. Я сбилась со счёта.

Маленькая. Лет шесть, может, семь. Светлые волосы, заплетённые в две тонкие косички. Сарафан в горошек — розовый, когда-то чистый, теперь грязный и порванный на плече. Она цеплялась за прутья и кричала.

— Мама! Мамочка! Где ты?!

Клыкастый отшвырнул её вглубь клетки. Она упала, ударилась головой о матрас. Затихла. Потом снова заплакала — тихо, беззвучно, вздрагивая всем телом.

Я смотрела на неё через прутья. И ничего не чувствовала.

Ночью она продолжала плакать. Я слышала её сквозь сон — тонкий, прерывистый плач. Он мешал. Не потому что был громким. Потому что был знакомым. Я тоже так плакала. Когда-то.

Я встала. Подошла к прутьям. Села на пол.

— Эй, — позвала я тихо. — Как тебя зовут?

Она замолчала. Потом шмыгнула носом.

— Аня.

— Аня. Я — Айва. Я здесь уже давно. Хочешь, я буду с тобой говорить? Пока ты не уснёшь?

Она помолчала. Потом кивнула — я увидела это в полумраке.

Я говорила. О речке. О сладкой вате. О Бублике. О папе, который подмигивал мне, когда мама не видела. О том, как мы ели бутерброды с колбасой на берегу, и крошки сыпались на полотенце.

Она слушала. Потом заснула.

Я вернулась на матрас. И впервые за много дней почувствовала что-то. Не боль. Не страх. Что-то другое. Слабое. Тёплое.

Это было хуже. Потому что я знала: оно пройдёт. Как всё проходит.

---

Марк появился раньше. Он был здесь дольше меня. Я уже знала его — тёмные волосы, царапина через щёку, джинсы, футболка с эмблемой футбольного клуба. Он сидел в клетке напротив.

Однажды он позвал меня.

— Эй. Новенькая.

Я обернулась.

— Ты как? — спросил он шёпотом.

Я не ответила.

— Понятно. Шок. Со всеми так.

Он помолчал. Потом заговорил снова — тише:

— Слушай. Я не знаю, что тут делают. Но каждый день приходят и забирают кого-то. Уводят. Иногда возвращают. Иногда — нет. А те, кого возвращают... они уже не такие, как раньше.