Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 35 – Анастасия Понамарёва

— Какие? — спросила я.

— Тихие. Сидят и смотрят в стену. Не разговаривают. Не плачут. Как будто из них вытащили что-то. Что-то важное.

Я вспомнила близнецов. Девушку на столе. Детей с разрезами.

— Это ошейники? — спросила я.

— Нет. Ошейники просто не дают что-то делать. А те, кого возвращают... с ними другое. Хуже.

Он помолчал. Потом добавил:

— Ты знаешь, что это за корабль?

— Нет.

— Это не просто тюрьма. Это фабрика. Они делают из нас что-то. Я не знаю, что. Но я знаю, что мы не должны здесь оставаться.

Я смотрела на него. В его глазах была не надежда. Злость. Упрямство. Он не собирался сдаваться.

— Ты хочешь сбежать? — спросила я.

— Да, — сказал он. — И ты тоже.

— Как?

— Я не знаю. Пока. Но я думаю. Каждый день. Я запоминаю. Коридоры. Патрули. Когда меняют охрану. Когда приводят еду. Всё.

Он посмотрел на меня.

— Ты тоже запоминай. Всё. Каждую мелочь. Поняла?

Я кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда у нас будет шанс.

Я вернулась на матрас. И впервые за много дней почувствовала что-то кроме холода. Что-то острое. Живое.

Надежду.

---

Он пришёл на десятый день — или на одиннадцатый.

Я лежала на матрасе, прижимая зайца к груди. Смотрела в потолок. Считала трещины.

Дверь клетки открылась. Я даже не повернула головы. Думала — Клыкастый. Забирать на осмотр.

Но шаги были другими. Не тяжёлые, не быстрые. Медленные. Плавные. Как будто он не торопился. Как будто время было его.

Я повернула голову.

Красноглазый стоял у прутьев. Смотрел на меня. Его лицо было спокойным. Без улыбки. Без эмоций. Только красные глаза — без зрачков, без белков, просто два багровых угля — смотрели на меня в упор.

— Встань, — сказал он.

Я не двинулась.

Он не повторил. Просто смотрел. И я почувствовала что-то странное. Давление. Холод. Не в теле — в голове. Как будто кто-то копался в моих мыслях. Медленно. Без спешки. Изучая.

Я закричала. Не громко — тонко, жалобно. Зажмурилась. Прижала зайца к лицу.

Давление исчезло.

Я открыла глаза. Красноглазый всё ещё стоял. Смотрел. Потом чуть склонил голову набок.

— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно.

Он не сказал больше ничего. Просто развернулся и ушёл.

Я лежала на матрасе. Дрожала. И чувствовала что-то новое. Ярость. Горячую. Белую. Такую, что хотелось кричать. Но я не кричала. Я запомнила.

---

На двенадцатый день — или на тринадцатый — я попробовала снова.

Ночью. Когда все спали. Когда гул корабля был ровным. Тихим. Сонным.

Я лежала на матрасе. Прижимала зайца. Смотрела в темноту. И тянулась внутрь. Туда, где было тепло. Глубоко. Под ошейником. Под страхом. Под болью.

Ошейник гудел. Ровно. Монотонно. Как всегда.

Я давила на трещину. Медленно. Осторожно. Как тогда.

И тогда — получилось.

Ошейник дрогнул. Завибрировал. Замолчал.

На секунду. На две. На три.

Тепло хлынуло внутрь. Как вода в прорванную плотину. Я почувствовала всё. Корабль. Существ в нём. Их холод. Их голод. Их страх.

И где-то далеко — что-то тёплое. Светлое. Живое. Оно двигалось. Приближалось. Я не знала, что это. Но оно было не враждебное. Не холодное. Не голодное.

Ошейник снова включился. Трещина закрылась. Тепло сжалось обратно.

Но я запомнила. Я могу. Я могу пробить блок. Ещё не сейчас — но скоро.

С каждым днём трещина становилась чуть шире.

---

В середине второй недели меня повели на осмотр другим путём. Не через зал с мохнатыми, а через узкий коридор, который я раньше за не видела. Там было темно. Пахло чем-то едким, химическим. И тихо — так тихо, что было слышно, как гудят лампы.