Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 31 – Анастасия Понамарёва

Каждое утро — или то, что здесь считалось утром, — Клыкастые приходили снова. Забирали кого-то. Кого-то возвращали — пустых, молчаливых, смотрящих в стену. Кого-то не возвращали совсем.

Меня водили на осмотры ещё дважды. Линзы снова жужжали надо мной. Ледяные пальцы снова шарили в голове. Они искали что-то — я не понимала, что. Но каждый раз, когда они касались образа мамы или папы, ошейник вибрировал, а линзы пищали громче. Они что-то записывали. Что-то измеряли. Что-то высчитывали.

— Эмоциональный отклик стабилен. Объект демонстрирует устойчивую связь с родительскими фигурами. Рекомендация: использовать образы родителей как стимул для дальнейшего изучения.

Я ненавидела их за эти слова. За то, что они говорили о маме и папе как о «стимулах». Как о чём-то, что можно использовать. Как о кнопках, на которые можно нажимать, чтобы получить реакцию.

Но в то же время я чувствовала: что-то внутри меня меняется. Ошейник всё ещё блокировал мой Клосс — или то, что они называли Клоссом. Но с каждым днём блок становился чуть слабее. Я не знала, почему. Может, ошейник изнашивался. Может, я становилась сильнее. А может, то тепло внутри меня училось прятаться. Училось выжидать. Училось ждать своего часа.

На пятый день — или шестой? — Марка не вернули с осмотра.

Я ждала его всю ночь. Сидела, прижавшись лицом к прутьям, и смотрела в конец коридора. Дверь открывалась и закрывалась. Приводили новых детей. Уводили старых. Марка не было.

На следующее утро я спросила Клыкастого, который принёс еду — серую, безвкусную кашу в металлической миске:

— Где Марк? Мальчик из соседней клетки.

Он посмотрел на меня пустыми фиолетовыми глазами.

— Образец семь-один-девять-Терра переведён в другой сектор. Для углублённого изучения.

— Он вернётся?

Клыкастый не ответил. Просто пошёл дальше, раздавая миски.

Я смотрела на пустую клетку напротив. На смятый матрас. На миску с водой, к которой никто не притрагивался. На царапины на полу, которые Марк оставил, когда отсчитывал дни.

И вдруг я почувствовала такое одиночество, какого не чувствовала никогда. Даже в лесу, когда мы прятались от погони. Даже в бункере, когда вокруг были сотни людей, но никто не знал, что делать. Даже на мосту, когда мама и папа замерли, как куклы, и перестали быть собой.

Там у меня был кто-то. Папа. Мама. Хоть кто-то. А теперь у меня не было никого, кроме грязного плюшевого зайца с оторванным ухом. И тепла внутри, которое с каждым днём становилось всё сильнее.

Я прижала зайца к груди и закрыла глаза.

— Я выживу, — прошептала я. — Я выживу, и я найду маму, и я найду папу, и мы вернёмся домой. Обещаю.

Заяц молчал. Но я знала: он мне верит. А больше мне никто не был нужен.

Снаружи, в коридоре, снова послышался гул. Ровный. Безжалостный. Я уже не вздрагивала. Я просто слушала. Запоминала. И ждала своего часа.

Это случилось на седьмой день. Или на восьмой — я сбилась со счёта. Дни здесь не отличались друг от друга: красный полумрак, гул ошейника, стерильная тишина лабораторий за стеной, серая каша в металлической миске. Но этот день я запомнила навсегда.

Меня снова вели на осмотр.

Обычный маршрут: левый коридор, красная труба, поворот направо, зал с мохнатыми. Я шла, прижимая к груди зайца, и смотрела под ноги. Щупальцевый держал меня за плечо холодным щупальцем. Клыкастый шагал впереди, сверяясь с планшетом.