Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 30 – Анастасия Понамарёва

Я не могла это слушать. Я не могла это не слушать.

Я легла на матрас, повернулась лицом к стене, зажала уши руками и начала шептать. Всё подряд. Что приходило в голову.

— Речка. Песок. Солнце. Папа смеётся. Мама улыбается. Сладкая вата тает на языке. Бублик ждёт на кровати. Мы вернёмся. Обязательно вернёмся. Речка. Песок. Солнце...

Я повторяла это снова и снова, как молитву. Как заклинание. Как единственное, что отделяло меня от безумия. Гул за стеной становился тише, но не исчезал. Он был фоном. Страшным, стерильным, невыносимым фоном моей новой жизни.

Не знаю, сколько это продолжалось. Час? Два? Время здесь не имело значения. Но в какой-то момент гул стих окончательно. Наступила тишина — не спокойная, а пустая. Как будто корабль выдохнул. И вместе с ним выдохнули те, кто был за стеной.

А потом в коридоре послышались шаги.

Я подняла голову. В проходе, между клетками, шли двое Клыкастых. Между ними шла женщина. Человека. Землянка.

Она была молодая. Может, лет восемнадцать. Светлые волосы, когда-то собранные в хвост, теперь висели прямыми, безжизненными прядями. Одежда — серый стандартный комбинезон, чистый, без единой складки. На руках, там, где её держали Клыкастые, не было синяков. Не было следов насилия. Не было вообще ничего.

Она шла босиком, ровным, механическим шагом. Её ступни касались пола с одинаковым интервалом. Она не плакала. Не кричала. Не смотрела по сторонам. Её глаза были открыты, но пусты. Абсолютно, тотально пусты. Как стеклянные линзы. Как экран выключенного прибора.

Когда она проходила мимо моей клетки, я встретилась с ней взглядом. На секунду — всего на одну секунду — мне показалось, что в этой пустоте мелькнула тень. Не надежда. Не узнавание. Просто... эхо. Отзвук того, что было когда-то, до того, как гул сделал своё дело.

А потом её увели дальше. Дверь в конце коридора открылась и закрылась. Шаги стихли.

Я смотрела на пустой проход и не могла отвести взгляд. Заяц в моих руках дрожал — или это я дрожала. В голове билась одна мысль: «Мама. Где моя мама? Что они с ней делают? Прямо сейчас, пока я сижу здесь, — что они с ней делают?»

Я не знала. И это было хуже всего. Хуже гула. Хуже линз. Хуже ледяных пальцев в голове. Неизвестность. Она грызла меня изнутри, как голодный зверь.

— Марк, — прошептала я. — А ты видел свою маму? После того, как тебя забрали?

Он долго молчал. Потом ответил — тихо, без выражения:

— Да. Один раз. Её вели по коридору. Как эту. Она меня не узнала. Смотрела сквозь меня, как будто я был пустым местом. Я звал её, кричал, а она... она даже не обернулась.

— Что они с ней сделали?

— Не знаю. Но это была не она. Это было... тело. Пустое. Без неё внутри.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мама. Не такая, какой я видела её в последний раз — с пустыми глазами, замершую на мосту. А другая. Живая. Как она смеялась на речке. Как заплетала мне косички по утрам. Как пела колыбельную, когда я не могла уснуть.

— Мамочка, — прошептала я одними губами. — Пожалуйста. Будь жива. Пожалуйста. Я найду тебя. Я обещаю. Только будь жива.

Заяц молчал. Марк молчал. Корабль гудел. Где-то далеко, за стенами, снова начинался цикл. Ровный. Безжалостный. Стирающий.

Так прошла эта ночь. И следующая. И следующая.

Я привыкла к гулу. Не то чтобы он стал менее страшным — просто я научилась отгораживаться от него. Сворачиваться в комок на матрасе, прижимать зайца к груди и повторять про себя всё, что помнила. Речка. Солнце. Мамина колыбельная. Папин смех.