Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 27 – Анастасия Понамарёва

Меня опустили на стол. Холодный металл обжёг спину через тонкую ткань платья. Я дёрнулась, но ремни уже защёлкивались — на запястьях, на щиколотках, поперёк груди. Они были тугими. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Только пальцами. Только головой.

— Заяц, — прохрипела я. — Пожалуйста. Оставьте мне зайца.

Клыкастый посмотрел на игрушку в моих руках. Потом на меня. Его фиолетовые глаза были абсолютно пустыми.

— Это не повредит эксперименту, — сказал он наконец. — Пусть держит.

Заяц остался у меня в руках. Я прижала его к груди так крепко, что почувствовала, как сжимается набивка внутри него. Его стеклянные глаза смотрели на меня, и в них я видела своё отражение — маленькое, искажённое, испуганное.

Надо мной зажужжали линзы. Они опустились с потолка — три штуки, круглые, с множеством объективов, которые вращались независимо друг от друга. Одна замерла прямо над моим лицом — так близко, что я видела своё отражение в каждом объективе. Десятки крошечных Айв. Десятки испуганных глаз.

— Образец семь-три-четыре-Терра, — раздался механический голос откуда-то сверху. — Женский. Возраст — девять стандартных циклов. Пси-потенциал нестабилен. Начинаем калибровку сенсоров. Протокол «Сканирование».

Образец. Это слово ударило меня, как пощёчина. Я не образец. Я Айва. Меня зовут Айва. У меня есть мама и папа. Мы ездили на речку. Я получила пятёрку за сочинение. Я люблю сладкую вату. Я не образец.

Линзы зажужжали громче. Я почувствовала тепло — не физическое, а какое-то другое, глубинное. Оно шло изнутри головы. Как будто кто-то невидимый запустил тёплые пальцы прямо в мой мозг и начал перебирать мысли, как страницы книги. Вот мама. Вот папа. Вот речка. Вот сладкая вата. Вот Бублик. Вот страх. Вот боль. Вот то, что случилось в лесу — когда воздух вздрогнул, и Клыкастый упал.

— Не трогайте, — прошептала я. — Не трогайте это. Это моё.

Линзы не слушали. Тёплые пальцы копались глубже. Я чувствовала, как они перебирают мои воспоминания — грубо, без спроса, как воры, роющиеся в ящиках. Они вытаскивали самые дорогие, самые сокровенные моменты и разглядывали их, и от этого мне было больно — не телу, а где-то гораздо глубже, там, где живёт всё самое важное.

— Сопротивление зафиксировано, — произнёс механический голос. — Блокиратор функционирует на семьдесят восемь процентов. Недостаточно. Увеличиваем мощность.

Ошейник завибрировал. Сильно. Так сильно, что у меня заломило зубы, зазвенело в ушах. Тепло внутри меня — то самое, которое я чувствовала в лесу, которое помогло мне узнать о погоне, — сжалось, забилось в самый дальний угол, как раненый зверь в нору. Я застонала. Из глаз потекли слёзы — не от боли, от бессилия.

— Хорошо. Продолжаем.

И тогда пришёл холод.

Ледяные пальцы. Они проникли в мою голову — не тёплые, не осторожные, а холодные, как замёрзший металл. Они шарили в моих мыслях. Перебирали. Сортировали.

— Это — страх. Это — боль. Это — гнев. Это — речка. Это — мама. Интересно. Очень интересно. Мама — сильный триггер. Реакция Клосса повышается на тридцать четыре процента при стимуляции образа матери.

— Нет, — прошептала я. — Не трогайте маму. Пожалуйста. Не трогайте её.

Но они уже трогали. Они вытаскивали её образ — её улыбку, её голос, её запах — и разглядывали, и измеряли, и записывали. И я ничего не могла сделать. Я была пристёгнута. Беспомощна. Как образец.