Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 29 – Анастасия Понамарёва

Марк спал. Или делал вид, что спит. Его дыхание было ровным, но я слышала, как иногда он вздрагивает во сне. Наверное, ему тоже снились линзы.

А потом я услышала это.

Сначала — далёкий, приглушённый звук. Не крик. Не удар. Ритмичный, монотонный гул. Низкочастотная вибрация, которая шла сквозь металл пола и переборки, отдаваясь в зубах и костях. Он был ровным, механическим, абсолютно лишённым эмоций. И именно эта безэмоциональность была страшнее любого вопля.

Я села на матрасе. Сердце колотилось где-то в горле.

— Марк, — прошептала я. — Марк, ты слышишь?

Он не ответил. Но я видела, как его рука, лежавшая на полу, сжалась в кулак. Он не спал. Просто не хотел говорить.

Гул продолжался. Он то затихал, то возобновлялся с прежней, невыносимой размеренностью. Иногда к нему добавлялся короткий, сухой щелчок — звук срабатывания механизма. И тишина. Короткая, мёртвая тишина между циклами. Никаких голосов. Никаких стонов. Только работа машины.

Я зажала уши руками. Не помогло. Вибрация проходила сквозь пальцы, сквозь кости, сквозь всё. Она была везде. В стенах. В полу. В воздухе. В моей голове.

— Что это? — прошептала я. — Что они делают?

Марк наконец пошевелился. Повернулся ко мне. В красном полумраке его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ты правда хочешь знать?

Я кивнула. Хотя внутри всё кричало: нет. Не хочу. Не говори.

Он долго молчал. Потом заговорил — тихо, без выражения, как будто читал инструкцию к прибору:

— Там, за стеной, лаборатория глубокого сканирования. Не такая, как наша. Для взрослых. Землянок. Их держат отдельно. И каждую ночь... — он запнулся, подбирая слово. — Каждую ночь включают аппаратуру.

— Зачем?

— Они стирают, — сказал Марк. — Не память. Личность. Эмоциональный профиль. Привязанности. Всё, что делает человека человеком. Они превращают их в чистые носители биологических данных. Без боли. Без страха. Без «я».

— А гул?

— Это резонатор. Он подавляет высшую нервную деятельность. Синхронизирует мозговые волны с эталонным шаблоном. Когда гул стихает — значит, цикл завершён. Очередной слой удалён.

Я прижала зайца к груди. Внутри всё дрожало. Я думала о маме. Где она сейчас? В каком отсеке? Что с ней делают? Может быть, прямо сейчас, пока я сижу здесь и слушаю этот ужасный, ровный гул, из неё удаляют воспоминание о том, как она пела мне колыбельную? Как смеялась на речке? Как пахла её кожа?

— Марк, — прошептала я. — А ты видел здесь других женщин? Ну, не землянок. Из этих... — я не знала, как их назвать. — С красными глазами? Или с щупальцами? Или мохнатых, но... женщин?

Он покачал головой.

— Нет. Никогда. Только мужчины. Все — мужчины. Я не видел ни одной женщины, кроме землянок.

— Почему?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, их женщины не воюют. Может, они где-то в другом месте. А может... — он осёкся. — Может, их просто нет.

Мы замолчали. Эта мысль была странной и жуткой. Корабль, полный мужчин. Существ, у которых нет своих женщин. Которым нужны наши. Не для любви. Не для жизни. Для *обработки*.

Гул за стеной изменился. Стал чуть выше, тоньше. Как будто машина перешла на следующий этап. Более тонкий. Более глубокий.

— А дети? — спросила я. — Почему нас не...

— Потому что мы дети, — перебил Марк. — Мы им не нужны для этого. Пока. Мы нужны для другого. Для опытов. Для сканирования. Для того, чтобы найти таких, как ты. С даром. А когда находим... — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, от чего мне стало холоднее, чем от гула. — Когда находим, нас изучают. А тех, у кого ничего нет... их тоже куда-то уводят. Я не знаю куда. Но они не возвращаются.