Книга Призраки старого кладбища, страница 12 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Все это было делом рук добровольцев. Словно по мановению волшебной палочки – или, точнее, по зову скорбного поэтического духа – здесь каждые выходные появлялись люди. Студенты-филологи, местные краеведы, пара пенсионеров-энтузиастов и вдохновленная готической романтикой молодежь. Они работали молча, сосредоточенно, с каким-то почти неудержимым рвением. Никаких пьяных разговоров, никакой панибратской суеты. Только скрип граблей, звон секаторов, приглушенный шепот: «Передайте краску», «Подержите вот здесь». Кладбище не просто убирали – его облагораживали. И это облагораживание, как с удовлетворением отметил про себя Альберт Петрович, было видно невооруженным глазом и очень-очень хорошо ложилось в критерии «игр».

На центральной аллее его догнал запыхавшийся Юра.

— Петрович! Добровольцы опять звонили. На эти выходные просят организовать еще один субботник. Говорят, хотят лавочки поставить, столбы у памятника Купалы покрасить и дорожку к клумбам подсыпать.

— Хорошо, организуй, – кивнул смотритель, но тут же нахмурился. – Только, Юра, предупредите – в этот раз не больше тридцати человек. На прошлой неделе их под пятьдесят привалило. Шум, разговоры… Место у нас все-таки не для суеты. Тишина и порядок – прежде всего.

— Так точно, тишина и порядок, – автоматически повторил охранник и удалился, уже доставая потрепанный смартфон.

Альберт Петрович же направился к эпицентру всего этого культурно-хозяйственного оживления – к могиле Владимира Хутко-Знички. Здесь преображение было наиболее разительным. Скромный памятник теперь стоял в ореоле почти музейной ухоженности. У его подножия расстилался ковер из недорогих свежих цветов – незабудки, тюльпаны, анютины глазки. Рядом, на специально устроенной подставке, аккуратно лежали голубенькие конфеты «Поминальные». А чуть поодаль, под сенью старого клена, стояли две новые крепкие деревянные лавки, поставленные на днях членами возрожденного «Литературного общества памяти забытых авторов».

И вот общество начало собираться. Человек десять-двенадцать. Молодые люди с серьезными лицами и томиками в руках, пара дам элегантного возраста. Среди чтецов, разумеется, Вероника и Семен. Они старательно не смотрели друг на друга. Но даже такой сухарь, как Альберт Петрович, остро ощущал ту энергию двух полюсов, между которыми вот-вот должна была проскочить молния.

Чтения начались. Семен, как главный специалист по творчеству поэта, взял слово первым. Он читал стихи из «Железных душ» с горячностью неофита, с дрожью в голосе, которая, как понимал Петрович, была отнюдь не только литературной. Потом аспирант перешел к собственным сонетам, написанным, как он заявил, «в полном соответствии с поэтикой и мироощущением Владимира».

И тут Вероника не выдержала.

— Извините, Семен, но это – полная чепуха. – Ее голос, обычно тихий, прозвучал звонко и резко. Все присутствующие насторожились. – У Владимира – трагический надрыв, но надрыв сдержанный, уходящий в страдания! А у вас – сплошная земная, почти бытовая тоска, приправленная романтическими штампами! Сравните: у него – «железо сердца, пронзенное ветром вечности», а у вас – «ржавый хруст души в ожидании прозрения любимой». Это абсолютно разные вселенные!

Семен вспыхнул. Его смущение, его тихая влюбленность моментально перемешалась с азартом ученого, чьи изыскания подвергли публичному осмеянию.