Книга Призраки старого кладбища, страница 10 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Семен явился в кабинет смотрителя с видом приговоренного, идущего на эшафот. Лицо его было бледным, точно саван, глаза упорно смотрели куда-то вдаль. Он, казалось, уже смирился со всем: с увольнением, с позором на кафедре, с крахом своих безумных бархатно-мешочных надежд. Но Петрович не стал его томить.

— Вот мои условия, поэт. Твоя переписка с этой барышней, Вероникой, продолжится. И спешу тебя поздравить – она будет развиваться. Но отныне и впредь каждое твое письмо, каждый подарок проходит через меня. Я – цензор, редактор и художественный руководитель этой… эпистолярной оперы. Ты предоставляешь мне черновик. Я вношу правки. Ты переписываешь на своей старинной бумаге вензелями и монограммами, только потом подкладываешь. Ясно?

Семен поднял на него взгляд, в котором бушевали страх и недоверие.

— Правки? Какие правки? Вы… вы хотите диктовать, что я должен ей писать? В моих любовных признаниях?

— Ну, вообще-то, признаешься в любви не ты, а наш уважаемый Владимир Хутко-Зничка. А так, да, все верно, – холодно подтвердил Альберт Петрович. – Потому что твои романтичные вирши, Семен, при всем их историческом соответствии, несут в себе уж больно неуместный душевный изъян. Но ничего, вместе мы все подправим.

Он видел, как в глазах молодого человека идет борьба. Любовь, страх, амбиции, стыд… Все это клубилось в его взгляде. В конце концов, плечи Семена бессильно опустились. Он кивнул, не в силах выговорить и слова.

— Отлично, – сказал Альберт Петрович. – Жду к обеду первый черновик. А теперь свободен.

Дебютное «отредактированное» письмо было подброшено на следующий же день. Смотритель, совершая обход, издали наблюдал, как Вероника, найдя его, трепетно раскрывает конверт и приступает к чтению. Он ждал улыбки, легкого румянца, может быть, робкого вздоха. Вместо этого он увидел, как ее лицо постепенно застывает, бледнеет. Пальцы, державшие лист, задрожали. Она дочитала, опустила руки и… заплакала. Не истерично, а тихо, безнадежно, как плачут над невозвратимой потерей.

Альберт Петрович, почувствовав неожиданный укол чего-то, очень похожего на совесть, медленно приблизился.

— Вероника, добрый вечер. Что-то случилось? Опять… письмо?

Она кивнула, не поднимая головы, и вытерла щеку тыльной стороной ладони.

— Он… он так несчастен. Он пишет… что его сердце, и без того закованное в вечный лед, разбито. Что его творчество, его любовь – все это погребено под толщей времени и равнодушия. Он слышит наши голоса, но не может ответить. Он так одинок, что даже память о нем зарастает мхом и гадким бурьяном… – Голос ее сорвался. Она показала на окружающие заброшенные могилы. – Володя просит не цветов для себя. Он просит, чтобы здесь стало светло и чисто. Чтобы хоть здесь, среди мертвых, была какая-то красота и порядок. Это же… это же крик души, вы понимаете? Вы чувствуете?

Альберт Петрович понимал. Он понимал, что слушает результат своей собственной, циничной правки. И этот результат, облаченный в поэтическую форму, оказался не только убедительным, но и ранящим. Вот те на!

— Вероника, – осторожно начал он. – Вы же сами говорите – он мертв. Дух, призрак… Может, не стоит так принимать близко к сердцу слова из потустороннего мира?

Она резко подняла на него глаза. Хоть в них и стояли слезы, но горели они ясно.