Книга Бродский, Басманова, третий, страница 106 – Рамиль Халиков

Было чувство, будто разбежавшись, ударилась о стекло, не заметив тонкой границы между мирами. И даже не о стекло, а о зеркало, в котором видела теперь свое искаженное то ли болью, то ли страстью лицо. Видела тело, похотливо изогнувшееся на постели. Видела, наконец, рядом и другое — не Бродского, но Бобышева.

Поезд значительно отошел от станции, оглянулась в поисках платформы — Дмитрий все еще стоял. Но в видении была какая-то зыбкость, будто подрагивал не вагон, уносящий Марину, но далекий серый бетон: и он вот-вот уйдет из-под ног провожавшего. Не знала, что будет так больно — в день, когда перейдет из вселенной Бродского в тесный мирок Бобышева. И пусть больно одной, но уже понимала, понимала, с каким-то мстительным чувством, знала наперед: будет миг, когда исказится гримасой нестерпимой боли и его, Бобышева, лицо.

Но станет ли ей от этого легче?

2.

И грянул очередной безумный день: один из тех, что случались в ее жизни в началах января. Была у Норки в гостях. Собиралась в тот год обойтись без праздничных посиделок, но это же Норка, не отвертеться — от нее-то и узнала, что Бродский «огнем сошел на Ленинград». Рвет и мечет, чуть ли не дуэльные пистолеты выбирает. Конечно же, набрала Бобышева и тот подтвердил: Джозеф приехал первым поездом. Новогодняя ночь на комаровской даче была описана ему участливыми друзьями в таких подробностях, что он пытался резать вены. «Ищет, ищет встречи — с нами, изменниками». К нему, Бобышеву, впрочем, не заявлялся. «Марина, тебе помочь? Могу подежурить. Да вот хоть у парадной постоять…» Не просто предлагал, но настаивал на охранительном визите. Решительно отказала: справится.

Справится, конечно, но понимала, понимала: следует быть готовой к зимнему шторму.

Возвращалась домой смутными тропинками, чуть ли не подняв воротник, как бы пытаясь остаться неузнанной, когда подходила — увидела вдруг отца. А с ним и Стерлигова. Того непреклонного старика, которому собиралась в далекий день жизни отдать себя всю. Издали казалось, что старые друзья просто прогуливались, увлеченные острым спором, но, когда подошла ближе, поняла, что их беседа больше, чем спор. Стерлигов выглядел потерянным, отец же распекал его от души. Донеслось:

— И я считаю… Нет, ты должен меня понять!

Заметив девушку, разом замолчали оба. Стерлигов сделал попытку движения — к ней, Марине, — но отец решительно его удержал. Не посчитав нужным даже кивнуть, Басманова проскользнула мимо — словно шли ей навстречу два незнакомых человека. Осознавала шестым чувством — разговор ведется о ней. Если поздоровается, не избежать вступления в дискуссию…

С чувством облегчения, будто миновав беду, поднялась. И лишь вошла в свой зал, как появилась мать. Села рядом, мягкий участливый взгляд, будто произошло что-то нехорошее. Произошло именно с тобой, но не решаются об этом сказать.

— Стерлигов сошел с ума, — начала, наконец.

— Ты о чем?

— Он сошел с ума, иначе и не скажешь. Пришел к отцу, заявил, что любит тебя.

Ничего не сказала Марина, только кивнула. От слов матери на душе возникла лишь тяжесть — как же мечтала два года назад услышать это от самого Стерлигова!

Но не суждено.

И вот предназначенные ей слова выпали на отца. Как же нелепо.

— А еще сказал, что не может так. Мол, страдает невыносимо. Нес чушь о необходимости родительского благословения.