Книга Бродский, Басманова, третий, страница 105 – Рамиль Халиков

— Мы одни — и весь мир против нас.

— Как-то не по себе, знаешь. Вчера — такая смелая была, а сейчас…

— А мне все не верится. Мечтал, наделся, сомневался — и вот мы вместе. Проснулся: ты ли это? Я ли вместе с тобой?

Лежали, маялись, говорили все не о том. Совершенно некстати вдруг вопросил, дурным, похмельным голосом — почему решила уйти «от Джозефа»? Злилась, но понимала, что вопрос когда-нибудь прозвучит. Что им будут задаваться многие, но первым прилетит от того, кто ближе. И что же она могла сказать? Впрочем, если расскажет, как было сложно, то почти и не солжет.

— А можно отвечу как художник? Мне так проще.

— Валяй.

— Если помнишь, мы как-то говорили о двух добавочных линиях, прямой и кривой, через которые художник выражает образ.

— Если? Конечно, помню!

— Не сказала тогда важного: те линии лучше не мешать на одном полотне. Во всяком случае, на мой вкус. Вот у Стерлигова: нарисует квадрат Малевича, а потом заключит его в свой купол. Ходит, гордясь, костерит учеников, если не поняли гениальности замысла. А мне не нравится. Никогда не нравилось. Это как поженить резкость линий ежа с волнистой плавностью ужа.

— Значит, один из вас еж. И кто же?

— Нервный, колкий? — Усмехнулась. — Догадайся. Впрочем, кто из нас уж, а кто еж — не важно. Мы настолько разные, что никогда нам не быть вместе. Вот, все просто.

Солгала, конечно, солгала. Засмеялась, нервно, с полувсхлипами.

— Как видишь, через добавочные линии можно не только выразить мир. Но и также описать половую жизнь некоторых.

— И кем же, по твоей классификации, мог бы быть я. Еж? Или уж?

— Уж? Вот не хотела бы. А то из нас змеиный клубок какой-то получается.

Утреннюю дачу все увереннее наполнял шум, к которому примешивался запах свежеприготовленной еды.

— Кажется, уже и завтрак готов, — сказал Митя. — Пойдем?

— Нет-нет. Если выйдем к столу, не скрываясь, из твоей комнаты — у них возникнет соблазн приготовить завтрак из нас двоих.

— Значит, оставишь меня одного? Одного — против всех?

— Оставлю. Ты мужчина. Бейся и борись. Но прежде проводи меня до электрички.

Когда вышли с дачи, Марина увидела вчерашний мотоцикл — он будто пробыл у забора всю ночь. Сеню-милиционера заметила следом — отчаянно навеселе, он стоял, держась рукой за штакетник. Вторую руку, с яркой, свежей гвоздикой, пытался удержать на уровне груди.

— Здравствуйте, — сказала Марина, проходя мимо.

— Ого, — ответил тот, сверля Бобышева мутным взглядом.

Прошли с десяток шагов, не выдержав, оглянулась. Блюститель закона стоял в той же позе, все продолжая зазывно смотреть на дверь дачи — будто Марина должна была выйти из нее вновь.

— Это и есть твой мильтон?

— Мой, — попыталась улыбнуться.

Но и сама чувствовала горечь в той улыбке.

Вышли на станцию, вагоны подошли быстро. Низко склонив голову, вошла в состав. Прошла по проходу в самый конец, выбрала скамейку по другую сторону от перрона, сразу отвернулась в окно. Поезд тронулся, Дмитрий двинулся следом, заглядывая в стекла, прошел еще несколько шагов. Шагал, надеясь, что Марина обернется. Шагал, придерживая руку, готовую махнуть в ответном жесте — но она так и осталась в кармане пальто.

Лишь когда электричка отъехала, подрагивая, от станции — только тут дрожь проняла и все ее тело.

Кривясь, Марина вспоминала в подробностях — что произошло и как это было. Митя, что же мы наделали? Найдется ли теперь ваза, куда слить нечестивую кровь этих двух?