Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
Выпила не разбирая, что придется, напиток горький и острый, следом еще — что-то легкое и сладкое. Снизу, от лыжников, грянула музыка, Дмитрий подхватил ее в танце. Кружась, она ловко ухватила со стола горящую свечу. Вдруг засмеялась, вначале в кулачок, а потом уже не скрываясь. Хохотала во весь голос — и плевать, пусть все слышат. Кружились в танце по косому полу, свеча задела занавеску — и казалось, слегка, но огонь резво полез по материи. Кто-то закричал: «Пожар! Горим!» — но скорее с весельем, чем с испугом, словно речь шла о новогоднем фейерверке. Возникла суматоха, забегали люди. Марина все не могла сдержать смеха, чувствовала на себе в ответ чужие неприязненные взгляды — но ей было все равно. Заканчивалась пограничная ночь года. С момента, как села в поезд, как уехала на нем в темноту, прошла почти вечность — но и у вечности есть финал. Ведомая за руку, пошла за Бобышевым, почти физически чувствуя нетерпеливую дрожь в его чреслах, дрожь, отзывавшуюся в ней ответным желанием. Вошли в его темную, холодную комнату, спотыкаясь о мягко падающие к их ногам вещи — Бобышев кинулся их поднимать. Улучив момент, незаметно оправила юбку — мятую не так давно другим, и которая будто бы все оставалась мятой. Вспоминала прошедшую ночь — словно расставляла памятные галочки. Вот Сеня из электрички, терзающий ее страстно, обозвавший под конец ведьмой. Неужели по ней и вправду плачет метла? Вот мчится с мильтоном в ночи, чувствуя, как тот желает ее — стеснительно и робко, а ей это даже нравится. И вот теперь Бобышев — они сейчас лягут, и она будет с ним, смеясь и извиваясь в его объятиях, как змея. Мысль вдруг метнулась беглянкой вдаль, к Иосифу — где он сейчас? Что с ним? Почти силой вернула ее обратно. Только не Иосиф. Не смей о нем вспоминать. Не сейчас. На эту ночь почти вычеркнула его из головы, запретила себе о нем думать. Раскидав кое-как вещи по темным углам, Бобышев опрокинул Марину на кровать, руки настойчиво стремились к ее наготе, касались там, где давеча ласкал другой мужчина. Растерянно улыбалась — всегда одни и те же места, одни и те же. Странно мешались сейчас в голове все шумы вечера и ночи. Плавно скользила по рельсам одинокая электричка, ей вторил ревущий мотор мотоцикла, булькали, лопаясь, пузырьки шампанского, яростно шипело под дачными сквозняками пламя свечи. А еще — откуда-то из-за стенки в голову прорывались чей-то смех, узнаваемый, будто смеялась она сама, и даже плач — неведомо чей… Дмитрий нашел, почти взял ее губы, подчинил себе Марину долгим поцелуем — ответила, закрывая глаза. И зачем только в темноте закрывают глаза? Что так, что этак: не увидеть ничего. Темно сейчас, кромешная тьма в будущем. Ведомо только одно — очень скоро, сейчас, он пройдет ее границы. Ее ноги бесстыдно разъехались, как тогда, на платформе, и она снова почувствовала, что падает — хотя лежала уже на спине. И Бобышев вошел в нее: быстро, уверено, жестко, ставя точку в ее сомнениях. После — долго молчали. Железная уверенность, владевшая ею на льду залива, прошла. Спросила, на миг отстранившись: — А я не преступница? — Вот так-так. Почему спросила? — Странно как-то. Проехала станцию — и на границах времен встретила законника, мильтона. Должно быть, искал хулиганов — а нашел меня… Знак? |