Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 2 – Аглая Северская

Игорь вышел из ванной с полотенцем на плечах — влажный, свежий, самодовольный, как все субботние утра. Посмотрел на неё. На секунду что-то промелькнуло в его взгляде — он увидел телефон, увидел, как она сидит, — и Марина поняла, что он всё понял.

Они молчали.

— Ты прочитала, — сказал он наконец. Не вопрос.

— Да.

Он кивнул. Взял телефон, сел в кресло у окна — в то самое кресло, где она обычно сидела с ноутбуком, когда не спалось. Помолчал, будто собирался с мыслями или подбирал нужную интонацию, и вдруг в его взгляде проступило то раздражение, которое он так долго прятал за маской хорошего мужа.

— Я собирался поговорить, — сказал он, морщась, будто она была назойливой помехой. — На следующей неделе.

— На следующей неделе, — повторила Марина.

В её голосе не было ничего. Ни злости, ни слёз. Она сама это слышала. И это его почему-то взбесило окончательно. Игорь поднялся, скрестив руки на груди, и окинул её тяжёлым, оценивающим взглядом, в котором не осталось ни капли уважения.

— А чего ты удивляешься, Марин? — бросил он резко, переходя в атаку, чтобы заглушить собственную вину. — На себя в зеркало давно смотрела? Ты же превратилась в домашнюю клушу. Сидишь в своих горшках с землей, вечно пахнешь какими-то удобрениями и укропом, превратила квартиру в оранжерею для убогих фикусов.

Марина замерла. Слова падали тяжело, наотмашь.

— Ты стала скучной, Марина, — продолжал он холодным, брезгливым тоном, добивая её с каким-то мстительным удовольствием. — Посмотри на себя — ни макияжа, ни интересов, кроме твоих дурацких цветов и бесконечных анализов. С тобой банально не о чем поговорить. Ты не женщина, ты — удобная функция. Быт, уборка, кастрюли. Ты запустила себя, превратилась в какую-то задерганную бабку в халате, которая копошится в грязи. Жить с тобой стало просто невыносимо скучно.

Пятнадцать лет преданности, ожидания, заботы и попыток построить семью он стер одной фразой, превратив в грязь.

— Сколько ей лет? — спросила Марина, не чувствуя под собой ног.

— Марин...

— Сколько лет.

— Двадцать восемь.

Она кивнула. Посмотрела на монстеру. На новый лист, который разворачивался уже третью неделю — медленно, по сантиметру. Она каждое утро проверяла.

— Она беременна? — спросила Марина.

Пауза была секунды три.

— Да.

Вот тут что-то сдвинулось. Не снаружи — снаружи она по-прежнему сидела на краю кровати, прямая, с остывшим кофе. Но внутри, там где она пятнадцать лет складывала всё, чего нельзя было говорить вслух, — там всё рухнуло. Медленно, неостановимо, как земля под ногами в темноте.

Пять лет они пытались. Четыре протокола, три из которых он находил причину отложить. Анализы, врачи, температурные таблицы и инъекции в живот, которые она научилась делать сама, потому что не хотела каждый раз ехать в клинику. Её тело, которое она изучила до каждой реакции, до каждого дня цикла. И его голос — терпеливый, разумный: не время, ты нервничаешь, нам нужно сначала то, подожди ещё немного.

Она ждала.

А он не ждал.

— Уйди, — сказала Марина.

— Нам нужно поговорить про раздел... — попытался было привычно скомандовать он.

— Уйди из спальни. Прямо сейчас.

Он помедлил секунду — она знала эту паузу, он всегда так делал, давал понять что мог бы возразить, но снисходит, — развернулся и вышел.