Книга Запретный берег, страница 52 – Виола Волконская

— Идеально. Ты — идеальный соусник.

Мы ели на веранде, выходящей. Рыба была нежной, с хрустящей корочкой, а светлое пиво — холодным и лёгким. Над нами уже зажигались первые звёзды. Разговоры текли медленно, пересыпанные паузами, в которых не было пустоты. Мы вспоминали брызги у водопада, мои визги на волнах, старого рыбака, который всучил ему рыбу вдвое больше, чем тот просил.

— Он тебя раскусил, — сказала я.

— В смысле?

— Ты выглядишь как человек, который не умеет торговаться.

— Я выгляжу как человек, который счастлив. Поэтому он дал нам больше рыбы. Это добро в чистом виде.

После ужина мы долго сидели на веранде, укутавшись в один плед на двоих. Листва шумела, ласкаемая ветром, гипнотически, и веки тяжелели. Но когда Миша взял меня за руку и повёл в дом, в спальню, усталость вдруг отступила, или превратилась во что-то другое. Более мягкое. Более глубокое.

Он зажёг только одну свечу на тумбочке, и пламя затанцевало по стенам. Романтик. Его руки двигались медленно, без спешки, словно у него было целая вечность. Расстегнул пуговицы моей рубашки — одну за другой, касаясь губами каждой открывшейся полоски кожи. Я дрожала не от холода, а от того, как бережно он это делал, словно распаковывал что-то бесценное.

— Ты пахнешь солнцем и домом, — прошептал он, утыкаясь носом в изгиб моей шеи.

Я стянула с него футболку, провела ладонями по его плечам, по груди, чувствуя, как бьётся его сердце под моей кожей — быстро, уверенно. Мы легли на кровать, и простыни показались прохладными после его горячих рук. Не было ни спешки, ни жадности. Только медленное, внимательное узнавание заново. Он целовал меня так, словно запоминал каждую черту губами: висок, скулу, ямочку у ключицы, то место на плече, от которого у меня всегда перехватывало дыхание.

Я отвечала ему тем же языком, медленными касаниями, тихими вздохами, пальцами скользящими по напряжённым мышцам спины. Каждое движение было признанием: я здесь, я с тобой, я никуда не тороплюсь. Когда мы соединились, это было похоже на возвращение — не в место, а в состояние. В ту самую тишину, которая бывает между двумя ударами сердца. В тот самый свет, который горит внутри, когда всё лишнее наконец отпадает.

Миша входил в меня размеренно, задавая нарастающий ритм. Наши стоны отражались о стены. Руки и губы взаимно блуждали по коже друг друга. Мягко вбиваясь в моё лоно, Миша одновременно массировал чувствительную точку между моих ног. Я дрожала под ним и шептала его имя.

— Моя крошка, — хрипло произнёс он, кончая мне на живот.

Свеча догорела наполовину, когда мы замерли, прижавшись друг к другу, лоб ко лбу, дыша в одни губы. Он гладил меня по волосам, по спине, и в каждом движении была не страсть, а что-то большее — благодарность, благоговение, любовь, которая не нуждалась в словах.

— Люблю тебя, — призналась я шепотом.

— И я люблю тебя, Александрина. Я не сразу понял это, иначе бы не отпустил никогда. Думал делаю как лучше для нас обоих, но ошибся.

— Главное, что мы вместе.

— Да. Ты теперь моя и я никуда тебя не отпущу.

Потом мы лежали, переплетённые, под смятой простынёй. Свеча погасла, но темнота не была тёмной, в неё сочился лунный свет и отблеск и танец теней. Миша рисовал пальцем круги на моём предплечье, и я засыпала, чувствуя его дыхание на своей макушке, его сердцебиение под своей щекой, его руку на моей талии — тяжёлую, тёплую, родную.