Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 20 – Ксения Чернова

— В вашем мире слово “стандартная” почему-то не успокаивает.

Лидия посмотрела на меня так, будто записала фразу в невидимый протокол.

— В нашем мире стандарты обычно работают.

Меня проводили в зал восстановления.

Если спортивный сектор поражал силой, а бассейны — телесной свободой, то зал восстановления был храмом бережности. Полумрак, мягкий янтарный свет, деревянные панели, запах кедра и лечебных трав, тихая музыка, похожая на дыхание. Вдоль стен стояли массажные столы с тонкими экранами приватности, но пространство не казалось ни интимным салоном, ни больницей. Это была мастерская человеческого тела, где усталость разбирали так же внимательно, как Вера могла бы разобрать энергетический узел.

Тамара Левицкая ждала у одного из столов.

— Снова вы, — сказал я, и в голосе моём прозвучало больше облегчения, чем я хотел.

— Разочарованы?

— Наоборот.

Она указала на стол.

— Тогда не мешайте мне работать.

Массаж восстановления оказался не тем, что я ожидал. В прежнем мире массаж делился на два вида: болезненный медицинский, после которого чувствуешь себя виноватым перед собственными мышцами, и сомнительно-курортный, где всё слишком похоже на услугу с намёком. Здесь не было ни боли ради боли, ни намёка. Тамара работала спокойно, точно, уважительно. Она закрыла экран приватности, проверила показатели, объяснила каждое действие, спросила согласие на процедуру, и только после этого положила ладони мне на плечи.

Сначала я напрягся.

Она это почувствовала сразу.

— Дышите, товарищ Воронцов. Вы не на допросе.

— Я знаю.

— Тело не знает.

Её руки двигались уверенно, без суеты. Плечи, шея, спина, лопатки, руки. Не было ничего неприличного, но от каждого прикосновения поднималась такая глубокая, почти забытая реакция, что мне приходилось сжимать пальцы на краю стола. Тамара не соблазняла. Не играла. Не задерживала руки лишнего. Но именно это делало процедуру почти мучительно чувственной. Человек, привыкший к тому, что тело либо болит, либо работает, внезапно узнавал третий вариант: тело может принимать заботу. Его можно не гнать, не стыдить, не продавать, не использовать до отказа. Его можно восстанавливать.

— У вас хронический зажим ожидания удара, — сказала Тамара.

— Зоя утром сказала почти то же самое.

— Значит, у Зои хорошие глаза.

— Она так и сказала.

— И скромность тоже хорошая.

Я улыбнулся в подголовник. Руки Тамары прошли вдоль позвоночника, остановились у плеч, мягко надавили. Я невольно выдохнул так глубоко, что сам испугался.

— Вот, — сказала она. — Не страшно.

— Это вы так думаете.

— Нет. Я вижу показатели. Страх снижается.

— А что растёт?

Она выдержала короткую паузу. Не неловкую. Профессиональную, но с тончайшей искрой человеческой улыбки где-то в голосе.

— Интерес к жизни.

Я закрыл глаза.

Интерес к жизни. Вот как это называлось здесь. Не слабость, не похоть, не стыд, не кризис среднего возраста, не глупая реакция на красивых женщин. Интерес к жизни. К белым корпусам, к морю, к сильным рукам Зои, к насмешливым глазам Марины, к строгому голосу Алины, к тёплой улыбке Нины, к опасному спокойствию Лидии, к уверенным ладоням Тамары. К миру, где всё это не нужно прятать в грязный угол сознания, потому что желание жить не считалось преступлением.

После процедуры я некоторое время сидел в зале, завернувшись в лёгкую куртку, и пил тёплый настой из стеклянной чашки. Тамара заполняла показатели на панели. Через экран приватности слышались приглушённые голоса других участниц восстановления, плеск воды, шаги, тихий смех. Я вдруг понял, что нахожусь в месте, где люди не боятся быть телесными, потому что здесь телесность не делает их уязвимыми для рынка, насилия или позора. Это было почти невыносимо притягательно. Не разврат. Не вседозволенность. А взрослая цивилизация, которая не отрезала человека от тела, чтобы управлять им через стыд.