Книга Первенцы, страница 94 – Дарья Чернышова

Итка распрямилась и окинула взглядом нестройные ряды деревьев: кто-то через одно пометил их такими же знаками. Вороная прошагала немного дальше по тракту, и засечки следовали за ней. «Их могли оставить лесорубы, – попыталась рассуждать Итка. – Или не лесорубы».

Поломать бы сейчас вместе с Гашеком головы над этой загадкой.

Груженная скарбом кобыла почти по-человечьи вздохнула, словно намекая, что предпочла бы пастись на зеленом лугу, а не тащить на себе все Иткины тяжести. Неужто проявление недовольства? Так и до задорного ржания недалеко.

Навстречу выехала телега, запряженная счастливой соловой лошадкой, которую совсем не торопил возница. Итка давно усвоила, что от незнакомцев можно ожидать чего угодно, и заранее немного отпустила поводья. Мужчина на телеге помахал рукой и, когда поравнялись, остановился.

— Здравствуй, красавица, – добродушно поприветствовал батрак. – Едешь домой погостить?

— Я… да, – подхватила Итка. – Я живу… далеко. А что это за…

— Вот и я за дочкой в город еду, – не дослушав, с гордостью протянул он. – Умница она у меня, студентка. Ганной зовут. Знаешь, может, такую?

— Кажется, слыхала, – солгала она и подумала: «Несчастный. Как же он расстроится, когда узнает, что девочек не берут в академии». – А что это за отметки, дяденька?

— На деревцах-то? Да Горýшка баловался, – отмахнулся возница и, не получив ответа от растерявшейся Итки, усмехнулся. – Совсем ты, видать, издалека. Все здесь Горушку знают.

Потом они обменялись вкусностями из дорожных сумок, как принято в этих краях, и Карел – так звали возницу – рассказал историю Горуна Жильмы.

Сын деревенского мельника, он, как все горячие головы, мечтал однажды покинуть дом и отправиться изучать мир. И вот началась война с дикарями-хаггедцами, обещавшая, ко всему прочему, легкую наживу. Горушу не удержать: мать рыдает и кровь кипит, а господин-то набирает войско. Выпорхнув на свободу, Жильма – в прямом и переносном смысле – немедленно расшиб лоб о тяготы походных будней. О военном периоде бурной жизни Горуна мало что известно, но поговаривали, будто в настоящей армии он не задержался.

— А что столько лет можно делать на вражьей земле – это ты понимай как знаешь, – многозначительно добавил рассказчик.

Но вот однажды, еще до заключения мира, блудный мельничий сын Горушка вернулся домой: с ног до головы в серебре да злате. Израненный, постаревший, страшный. И совершенно, вдребезги безумный.

Рыдающая от счастья мать вскоре опять плакала от горя, а Горуна Жильму стали видеть то тут, то там, в корчмах да на задворках, но не далее пары дней пешком от родимой мельницы – здесь Карел указал в сторону деревни. Со временем люди заметили, что в теплое время года Горушка почти здоровый человек; весной и летом мать даже спокойно принимала его в доме. К холодам бедняге плохело. Он становился сам не свой и убеждал всех, что война не кончилась, что звери-хаггедцы у порога, что нужно взять оружие и спрятаться.

И Жильма спрятался – в этом самом лесу, в старой охотничьей хижине, обустроив ее как крепость. Засечки на деревьях значили, что здесь его «безопасная» территория, куда смели заходить только самые опытные охотники: надеясь обезвредить врагов, безумный Горуша расставлял по всей чаще ловушки.

— Он, говорят, даже стрельнуть может с перепугу. – Карел угрожающе потряс пальцем. – Или камушком в тебя бросить. Рано он что-то в этот год ушел, – вдруг вздохнул батрак, – даже девки еще вокруг костра не сплясали. Так я вот о чем: захочется тебе в кусты – выбери те, что от меченых деревьев подальше.