Книга Первенцы, страница 92 – Дарья Чернышова

Пир удался на славу. Ханза достала лучшее, что нашлось в замке, словно на самом деле прощалась с домом. Стол украшало добытое на охоте мясо. От пуза наевшись, Саттар подобрел и стал показывать Гашеку фокусы, наслаждаясь его неподдельным удивлением. Куница играл на длинной флейте сперва сложные, ужасно напыщенные мелодии, хвастаясь мастерством, но совместными усилиями юношу уговорили на песенки попроще. Берстонские народные не пела только Танаис – даже Немтырь, и тот мычал в такт. Хаггедка разлила по кружкам травяной отвар и прошлась по залу, не обделив никого вниманием.

— Извини, дружище, сейчас мы начнем фальшивить, – рассмеялся Бруно, выпив до дна.

— И все равно будете звучать лучше большинства благородных школяров, – с язвительной улыбкой ответил Куница.

Итка сделала пару небольших глотков и оглядела зал. Гашек и Саттар в перерывах между пением увлеченно обсуждали искусство иллюзионистов. Вожак, полулежа на шкурах, задумчиво обгладывал большую кость; Танаис сидела рядом с ним и ворошила угли в жаровне. Немтырь, не замечая огромной капли кабаньего жира на щеке, чесал за ухом кота, ожидающего, когда кто-нибудь поделится мясом. Убедившись, что никто не смотрит на нее, Итка, тихонько охнув, схватилась за живот.

— Многовато я съела, – шепнула она Кунице, – скоро вернусь.

Он кивнул и махнул рукой, мол, давай, а потом заиграл незнакомую мелодию. К песне присоединялись сильные, громкие голоса. Выходя из зала, Итка не обернулась, а в коридоре, за углом, сунула в рот два пальца и срыгнула все, что ела и пила за ужином.

Спрятанные сумки с едой и деньгами пришлось еще поискать в такой темноте. Лук и охотничьи ножи ждали своего часа в куче сена за конюшнями. Под навесом приятно пахло – домом, счастьем и миром, совсем другой, старой жизнью. «Когда-нибудь, – пообещала себе Итка. – Когда-нибудь так и будет».

Красавцы-кони, сытые и довольные, тихо спали в деннике. Итка открыла дверцу и вошла внутрь; запустила пальцы в длинную черную гриву, ощутила ласковое тепло шерсти. Мягко приобняв сильную шею, вывела буланого из стойла под бледный свет.

Две пары ушей слышали отголоски веселого пира, две пары глаз смотрели на стены забытого замка. Подчиняясь Итке, конь лег на живот; она встала на колени. «Все будет хорошо», – сказал однажды Куница.

— Все хорошо, – шепнула Итка его коню и перерезала ему горло.

Пальцы, сжимающие нож, ослабели. «Только не шуметь», – твердила себе Итка, леденея и теряясь в пространстве. Тело стало таким тяжелым, что она упала прямо в лужу крови и почуяла соленый привкус на языке. «Я не хочу умирать!» – рвалось изнутри, жгло агонией человека и зверя. Ноги и руки свело жуткой судорогой, невыносимо захотелось пить – и вдруг, оборвав все мысли и чувства, каменной, зловонной тяжестью навалилась смерть.

Трещины в белых стенах зияли ранами, кровоточили безжизненной пустотой. Итка с трудом пошевелилась и прижалась грудью к земле, надеясь услышать собственное сердцебиение. «Сестра всех сестер, Мать всех матерей, – взывала Итка к последней заступнице, – помоги мне, дай сил сделать это опять».

И сердце забилось – бубном на деревенских танцах, маленьким мотыльком в окно. Могильный холод отступил, побежденный отчаянной волей к жизни. Итка поднялась на ноги и набралась смелости, чтобы войти в эти конюшни снова.