Книга Первенцы, страница 97 – Дарья Чернышова

— Госпожа Нишка уехала в Кирту, посмотреть, как идут работы.

— Отлично, – с облегчением выдохнул господин Тильбе. – Значит, слушай меня внимательно.

Служанки в один голос охнули; послышался глухой стук, а потом – тихий, рваный хрип, как будто кому-то сдавили горло.

— Эта женщина – моя законная жена, – совсем иначе заговорил Отто. – Ты будешь звать ее госпожой, будешь кланяться ей и стоять в ее присутствии. Если узнаю, что ты позволил себе косой взгляд в ее сторону, моя мать тебя не защитит. Все понял? Хорошо. Теперь иди и приготовь мне баню.

Когда мелкие шаги управляющего растворились в коридоре, Отто, немного помявшись, сослался на усталость и тоже ушел к себе.

Без старухи все здесь слегка забываются.

Наконец госпожа оказалась в саду. Его звуки и запахи притихли, съежились от холода, но она уже различала новые, особенные зимние оттенки: так дрожит на ветру оголенное дерево, так пахнет продрогшая земля. «Теперь управляющий, может, начнет мне кланяться, – горько усмехнулась собственным мыслям госпожа, – только что мне делать с его поклонами?» Ветер пропал, и в саду стало совсем пусто – наверное, даже к лучшему.

— Оставьте меня одну, – велела она служанкам.

— Госпожа…

— Пожалуйста.

— Как скажете, – притворно покорились они: приминая ногами подмерзшую траву, служанки отошли на несколько шагов назад и остановились.

Госпожа сорвалась на крик.

— Я слышу, как вы дышите, проклятые занозы! Вон отсюда!

И на этот раз они в самом деле ушли. Выждав немного, госпожа приподняла коричневую юбку – она всегда спрашивала, какого цвета на ней сегодня одежда – и сняла обувь. Как дома.

Госпожа печально вздохнула, почувствовав босыми ногами, как колется сонная земля. Сделала короткий шажок, затем еще и еще, ускорилась – и споткнулась, кажется, о табурет. Замахала руками, чтобы не упасть, случайно схватилась за большую прялку. Вернув равновесие, нащупала впереди ствол дерева и прислонилась к нему плечом.

«Чтоб тебе пусто было, Итка Ройда», – мысленно плюнула она в лицо самой себе. С настоящей госпожой разве стали бы они так обращаться? Каково это вообще – родиться благородной женщиной, за спиной которой боятся шептаться?

«Тебе никогда не понять, – заговорил в ушах голос управляющего, – ты навсегда останешься батрачкой».

Все эти мысли жутко ее разозлили. Она схватилась за облетевшую ветку и дернула на себя; ветка только хлестнула по плечу и вернулась на место, а вот юная госпожа порезала до крови руку. «Я все делаю только хуже», – рассердилась она уже на себя и облизала порез. Вкус и запах крови заронил в голову странную мысль, которая с каждым мгновением звучала все более заманчиво: «Нет! Почему нет?.. А может быть… да».

Госпожа распустила маленькие пучки из кос, которые служанки заплели ей утром, и закрутила волосы в тугой жгут. Потом обернула вокруг тонкой шеи. Зачем-то набрала в грудь воздуха и затянула петлю. Оказалось вовсе не больно, хотя именно этого госпожа и боялась, – но пришел иной, доселе неизвестный страх. «Я смогу, – убеждала себя она, слегка ослабляя хватку, – я должна это сделать, потому что другого выхода нет».

Вдруг госпожа услышала – хотя, скорее, почувствовала, – что кто-то идет. Вздрогнув, распустила волосы и притворилась, будто плетет косу. Звук шагов становился громче, ритмичный, как если бы идущий напевал про себя песню, и замолк совсем рядом.