Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 35 – Марина Андреева

Я замерла, не оборачиваясь. Пальцы сжали карандаш.

— Вы пытаетесь работать, — прозвучал за моим плечом голос Эрвина. Не вопрос. Констатация.

Он сделал шаг вперед, оказался сбоку. Его взгляд скользнул по моим загрубевшим пальцам, испачканным графитом, потом упал на эскиз. Задержался.

— Это что? — спросил он. Голос был ровным, но в нем явственно прозвучало «это».

Я сглотнула.

— Эскиз. Для будуара. Клиентка хочет...

— Я вижу, что она хочет, — перебил он. Сухо. Без раздражения. Как если бы он указывал на ошибку в нумерации страниц. — Это аляповатая пародия на придворный ампир. Светлорукие никогда не использовали подобных контрастов.

Он протянул руку. Его пальцы, длинные, чистые, с идеально подстриженными ногтями, взяли мой карандаш. Я не сопротивлялась. Он взял и чистый лист.

— Ваша задача, — сказал он, уже рисуя быстрые, уверенные линии, — не слепо исполнять прихоть. А направлять вкус. Объяснять, почему выбранный путь ведет к безвкусице. И предлагать лучшее в рамках ее желаний.

Грифель скользил по бумаге с легким шелестом. Он не стирал. Он менял. Убирал лишний бант с драпировки. Смещал акцент с позолоченной этажерки на окно. Легкими штрихами обозначал складки ткани — не вычурные, а мягкие, естественные.

— Вот, — он отложил карандаш и пододвинул ко мне лист. — Достоинство. Свет. Ее розовый — только здесь. В виде живых цветов. Будет и модно, и не вульгарно.

Я смотрела на новый эскиз. Это было гениально. Гениально просто. Всего несколько линий — и хаос превратился в гармонию. Воздух и свет стали главными героями. Розовые розы в вазе были не криком, а изящной точкой, которая только подчеркивала общую сдержанность.

В груди что-то кольнуло. Обида? Нет. Профессиональное восхищение, смешанное с досадой. Он был прав. Абсолютно, безупречно прав. И это злило.

Я молча кивнула.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было торжества. Был все тот же холодный, аналитический интерес.

— Архив закрывается через час, — сказал он. — Не задерживайтесь.

Развернулся и ушел. Его шаги растворились так же быстро, как и появились.

Я осталась одна с двумя эскизами. Моим — кривым, неуверенным, полным уступок. И его — ясным, безупречным, профессиональным.

Взяла его карандаш. Он был еще теплым от его пальцев. Вдохнула. И начала перерисовывать. Уже не свою идею. Его. Но это была не слепая копия. Это было обучение. Первый, суровый, безжалостный урок от Мастера Педанта.

Ночь в мастерской была густой и непроглядной. Единственный светильник, купленный у Калеба за последние медяки, отбрасывал на стены пляшущие тени. Его дрожащее пламя коптило стекло, наполняя воздух едким запахом горящего масла.

Передо мной на столе лежал лоскут — нежный, кремовый лен, добытый с боем у торговца тканями. Рядом — нитки, шелковистые и упругие. Иголка, тонкая, острая, блестела в свете огня.

Я взяла иглу. Пальцы, привыкшие к грубой пряже и жесткой кожей, казались неуклюжими медведями. Первый стежок. Он лег неровно, нитка натянулась слишком туго, ткань сморщилась. Неправильно.

Распорола. Вдохнула. Вспомнила бабушкин наперсток, теплую тяжесть его на пальце. Здесь не было наперстка. Второй стежок. Лучше. Третий. Начинал вырисовываться узор — простой, геометрический, какой-то холодный.

Я пыталась вложить в него «свет», «воздух», как на эскизе Эрвина. Но под пальцами рождалась лишь аккуратная, бездушная техника. Это была работа ремесленника, а не мастера. Не Светлоручки.