Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 34 – Марина Андреева

Взяла его. Кожа была гладкой от частого касания, но нитка впивалась в подушечку большого пальца.

Кончик грифеля коснулся поверхности. Сухой, визгливый скрежет заставил содрогнуться зубы. Я повела линию — она поползла криво, дрогнула, превратилась в неуверенную волну. Шедевр. Абсолютная безвкусица, но теперь моя.

Надавила сильнее. Грифель под пальцем ломался с тихим, но отчетливым щелчком. Обломок отскочил, покатился по столу и упал на пол.

Идеально. Просто идеально.

Взгляд пошел за обломком. Он закатился под массивную дубовую полку. Вздохнула. Опустилась на колени. Камень пола был ледяным, холод мгновенно просочился сквозь джинсы, заставил кости ныть. Потянулась рукой под полку. Пахло мокрым камнем, плесенью и пылью, которую здесь не трогали десятилетиями. Кончики пальцев нащупали обломок — он был липким от чего-то. Вытащила. На грифеле серая, слипшаяся в комки пыль. Вот и естественный фиксатив. Бесплатно.

Стерла грязь о край фартука. Поднялась, ударившись макушкой о край стола. В глазах потемнело, боль острой волной прошла от темени в основание черепа. Постояла, дыша через нос, пока пятна перед глазами не рассеялись.

Закрыла глаза. Вдохнула. Не архивную пыль. Попыталась вдохнуть память. Бабушкина веранда. Не картинка. Ощущение. Дерево половиц, теплое от целого дня солнца, даже сквозь тонкие подошвы тапочек. Запах скошенной за день травы и вишневого варенья, которое стыло на кухне. Желтый, густой свет, просачивающийся сквозь белую марлю на окнах. Тихое, сонное жужжание мух.

Пальцы сами нашли карандаш. Подняла его. Кончик грифеля снова коснулся пергамента. Линия пошла иначе — не копируя гравюру, не следуя схемам. Мягче. Свободнее. Она рисовала окно. Простое, большое. Стол у этого окна. Пятно света на столе.

Потом в памяти всплыло требование Флоры. Ее розовый ноготь, вонзившийся в гравюру. «Хочу вот это!». Ее жадный, по-детски испуганный взгляд.

Грифель на миг замер. Потом добавил на эскиз не розовую стену. Не золотые розы. Одну подушку на стуле у стола. И ветку садовых роз в простой глиняной вазе. Акцент. Не фон. Уступка, которая не ломала всего.

Пыльник подошел, потерся теплым боком о ногу. Издал низкое, бурчащее урчание.

Посмотрела на готовый эскиз. Это был компромисс. В нем была правда — тот самый желтый свет с веранды. И одна розовая подушка для клиентки. Это не шедевр. Но это была работа, за которую не было стыдно. Можно было жить. Можно было делать.

Положила карандаш. Сжала и разжала онемевшие пальцы. Настроение больше не было бессильной яростью. Оно стало тяжелым, усталым, но твердым, как тот самый булыжник в груди. Принятым решением. Сделаю.

Утро в архиве начиналось с пыли. Она висела в косых лучах солнца от высокого окна-бойницы, золотистой, неподвижной взвесью. Я протирала ту же полку, что и вчера, и позавчера. Движения стали механическими: протянуть руку, провести тряпкой, смахнуть пыль в совок. Мышцы ныли от постоянной скрюченной позы.

На столе передо мной лежал тот самый эскиз. Углы его уже начали загибаться. Я положила его рядом с чистым листом — пыталась перенести контуры, сделать чистовой вариант. Линии снова выходили кривыми. Карандаш казался врагом.

Дверь в архив скрипнула. Не громко, но в каменной тишине звук был как выстрел. Я не обернулась. Шаги — легкие, быстрые, узнаваемые — приблизились и остановились за моей спиной. От него потянуло холодком и запахом свежего пергамента.