Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 33 – Марина Андреева

Будуар ударил по глазам розовым светом. Солнце пробивалось сквозь тюль, окрашивая всё в ядовито-сладкий цвет. Стены, ковер, горы подушек на диване — всё было розовым. Золотая вышивка на бархате слепила. Господи. Это не комната. Это визуальный вопль.

Флора стояла у камина. Шелк ее платья зашипел, когда она повернулась. Запахло фиалковым мылом и чем-то кислым — потом, нервы. Ее глаза, широкие и влажные, просканировали меня с ног до головы. Остановились на моей сумке.

— Вы та самая? — голосок тонкий, с металлической дрожью. — Которая у Горма уголки вылизывала?

Она не ждала ответа. Резким движением схватила со столика лист бумаги, сунула мне под нос. Бумага пахла пылью и старыми чернилами.

— Хочу вот это! — ее ноготь, острый и розовый, проткнул гравюру. — Только розовое! И золота побольше!

На бумаге — покои герцогини. Сдержанные тона, мрамор, гобелены. Никаких розовых всполохов.

Я подняла глаза от гравюры к окну. Стекло было мутным, но за ним угадывался сад. Зелень, солнечные пятна на траве. Я сделала шаг к окну, высвобождая локоть из хватки Калеба.

— У вас прекрасный свет, — сказала я. Собственный голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала. — И вид на сад.

Флора надула губы, не понимая.

— Если взять за основу не розовый, а... кремовый. Цвет сливок. А розовый оставить для акцентов — в подушках, например. Чтобы было светло... воздушно. Как в саду.

Она молчала, жевала губу. Ее взгляд метнулся к Калебу. Тот стоял, скрестив руки, лицо — каменная маска поддержки.

— Ну... — протянула она. — Чтобы благородно выглядело.

Это не было согласием. Это была уловка. Но просвет появился.

Тряпка в руке была ледяной и тяжелой. Я выжимала ее над оцинкованным ведром. Вода текла не каплями, а мутной, непрерывной струйкой. Звук — шшшшш — накладывался на гул в ушах.

Розовый будуар Флоры стоял перед глазами, не исчезая. Кричащие обои. Жадные, испуганные глаза. Гармония. Какая гармония, если все, чего они хотят, — это подтвердить свой статус, а не жить?

Пальцы сами сжали тряпку, выкрутили до хруста в суставах. Ледяная вода обожгла кожу.

Взгляд уперся в стопку пергаментов на соседнем столе. Эрвин оставил их утром, аккуратно придавив плоской свинцовой плиткой. «Для ознакомления». Его сухой голос висел в затхлом воздухе.

Я вытерла ладони о холщовый фартук. Подошла к столу. Пахло камнем, сыростью и старым клеем.

Пальцы скользнули по верхнему листу. Пергамент был шершавым, жилистым, чуть теплее окружающего воздуха. Развернула его.

Чернила выцвели до цвета ржавчины и высохшей крови. «Принцип золотого сечения. Основы гармонизации пространств». Схемы, углы, пересекающиеся линии. Сухая математика идеальных пропорций. Отлично. Теперь я научусь рассчитывать идеальный, бездушный беспорядок. Именно это ей и нужно.

За спиной раздался шорох. Пыльник пролез между полками, его огромные уши-локаторы дрожали, улавливая каждый звук. Он уставился на пергамент, потом на меня, и чихнул. Пыль с листа взметнулась микроскопической бурой бурей. Вот и твой вердикт, брат. «Незачет». Два балла из десяти.

Я положила лист обратно, прижала свинцовой плиткой. Чужие знания лежали мертвым, холодным грузом.

Потянулась к чистому обрезку пергамента — край был неровным, будто его оторвали зубами. Под ним лежал карандаш. Вернее, обломок грифеля, туго обмотанный полоской грубой кожи и перевязанный суровой ниткой. Настоящий инструмент мастера. Прямо как в дорогих салонах.