Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 38 – Марина Андреева

— Мягкие, — прошептала она.

— Качественные, — поправила я тихо, но четко, чтобы каждое слово легло на вес. — Они говорят сами за себя. Им не нужна позолота, чтобы доказать свою ценность.

Флора подняла на меня глаза. В них больше не было капризной девочки, испуганной жены бюргера. Была женщина, оценивающая деловое предложение. Взвешивающая выгоду, риск и потенциальную выгоду для своего статуса.

— Ладно… — она выдохнула, и в этом выдохе была капитуляция. Не полная, осторожная. — Попробуйте. Но чтобы было действительно… утонченно.

Слово далось ей с трудом, будто язык не привык к такой форме, но она его произнесла. Это была победа. Не триумфальная, с фанфарами. Тихая, в пустой гостиной, при свидетеле-служанке, растворившейся где-то у двери. Но победа.

Я кивнула, не улыбаясь, собрала эскиз и образцы обратно в папку. Поднимаясь, почувствовала, как мышцы ног дернулись — резко, непроизвольно. Колени подкосились. Рука метнулась вперед, пальцы шлепнулись на столешницу, скользнули по гладкому лаку. Я замерла, опираясь на распластанную ладонь. Дерево под кожей было сухим, теплым. Воздух ворвался в легкие — глубокий, резкий вдох. В груди что-то перевернулось, сжалось, а потом — лопнуло. Стало пусто и тихо.

Я оторвала ладонь от стола. Кожа прилипла к лаку на миг, отлепилась с тихим звуком. И тут по телу прошел спазм — не холод, а наоборот, волна жара от макушки до пяток. Кожа на затылке заныла, по спине пробежали мурашки, но не от страха. От сброшенного напряжения. В груди что-то расправилось, как сжатая пружина. Стало легко. Тихо. СПОКОЙНО. И в этой новой тишине внутри застучал ровный, уверенный пульс.

Моя линия. Мой свет. Она сказала "да".

— Я пришлю подробную смету завтра, — сказала я, и мой голос прозвучал чуждо — спокойный, деловой, каким должен быть голос настоящего Мастера.

Флора лишь кивнула, уже глядя в окно, будто пытаясь разглядеть в саду то утонченное будущее, которое я ей только что продала.

Я вышла. В прихожей надела сапоги, не глядя. Вышла на улицу. Утреннее солнце ударило в глаза. Я зажмурилась. Папка в руке больше не давила. Она была просто папкой. А в груди лежал тот самый тяжелый, теплый камень. Фундамент.

Тяжелая дверь мастерской впустила меня привычным скрипом и волной затхлого тепла. Я сделала шаг внутрь, потянулась к полке, чтобы повесить ключ. Палец нащупал не холодное железо крючка, а пустоту. Я моргнула, опустила взгляд.

У порога лежала тень. Узкая, длинная, темнее серого камня пола. Не тень. Коробка.

Я замерла, рука все еще в воздухе. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Кто зашел? Когда? Замок был цел. Или нет?

Сделала шаг, другой. Пол под ногами внезапно стал чужим, скользким. Присела на корточки, не приближаясь. Колени хрустнули. Дерево коробки — темный орех, отполированный до слепого, матового блеска. Ни щербинки. Ни пылинки. Она лежала параллельно порогу с геометрической точностью. Как линейка.

Кто?

Мысль метнулась к Калебу — яркому, шумному. Нет. Он вломился бы с грохотом, похлопал по плечу. Эта тишина, этот расчет были другими. Холодными.

Я протянула руку. Кончики пальцев дрогнули в сантиметре от крышки. Пахло от коробки. Не пылью мастерской. Лаком. Воском. Чем-то острым, смолистым, чужим.

Он.

Имя ударило в грудную клетку, заставило сглотнуть ком. Эрвин.