Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 219 – Ксения Соболева

Чем больше я читала, тем яснее понимала: Лиана Вейр была не случайной ошибкой. Она была результатом долгой цепочки решений, принятых людьми, которые считали себя хранителями порядка. Мариэль, вероятно, была одной из «тихих ветвей», переданных в служение. Её дочь попала в академию не чудом, а потому что кровь всё равно всплыла. Потом за ней следили. Потом давили. Потом кто-то решил, что пришло время проверить, сможет ли она открыть печать. И когда прежняя Лиана отказалась кровью, её превратили в позор, а дело подготовили к уничтожению.

— Здесь есть отметка о ректорской печати, — сказал Гравен вдруг.

Мы подошли к нему. Он держал лист из другой папки, где перечислялись уровни доступа после реформы. «Печать ректора» существовала не в одном экземпляре. Основная — у действующего ректора. Но были ещё временные оттиски для Совета печатей, аварийные ключи, исторические копии, хранившиеся у старших попечителей, и так называемые «слепые печати» — ограниченные знаки, способные открыть отдельные ритуальные залы, но не полные контуры академии.

Я посмотрела на Каэля.

— Значит, в Северной башне могла быть не ваша печать.

— Да.

— Но печать ректорского уровня.

— Да.

— У кого есть слепые печати сейчас?

Он взял лист. Прочитал. Лицо стало мрачнее.

— По действующей описи — у ректора, главы дисциплинарного крыла, старшего архивариуса, представителя Совета крови при академии и двух попечительских домов на случай чрезвычайного доступа к повреждённым контурам.

— Дом Роан?

— Да.

— Дом Дален?

— Да.

Мира с флаконом. Эвелина без маски. Мужская фигура с печатью. Орн. Маэрс. Старший архивариус. Круг стал шире, но и яснее. Каэль был не единственным возможным носителем печати. Но это не снимало с него подозрения полностью. Просто превращало его из главного подозреваемого в одного из тех, чья власть могла быть украдена, использована или продана.

— Эту опись нужно в копии, — сказала я.

— Да, — ответил он.

И не спорил.

Мы работали до глубокой ночи. Копировали, фиксировали, составляли список документов для комиссии, отдельный список для Лиор и отдельный — закрытый, который пока не должен был попасть даже в общий протокол. Я ненавидела закрытые списки. Но после того, как увидела родовой знак младенца Морвэйн, совпадающий с моим телом, вынуждена была признать: некоторые факты, если бросить их на стол слишком рано, не помогут мёртвым, а просто прибавят к ним живых.

Когда мы наконец вышли из секции, я чувствовала себя так, будто провела несколько часов не среди бумаг, а среди костей. Каэль закрыл последнюю дверь. Печать на ней вспыхнула серебром, потом вдруг на миг отозвалась тёмно-алым. Не от него. От меня. Он увидел, но снова ничего не сказал.

Мы поднялись к верхней галерее молча. Гравен шёл впереди, не оглядываясь, но я была уверена: он слышит каждый наш вдох. У выхода к лекарскому крылу он остановился.

— Я передам Лиор, что вы оба не убились об архив, — сказал он. — Хотя, судя по лицам, архив пытался.

— Спасибо, мастер, — сказала я.

— Не благодарите. Завтра будет хуже.

Он ушёл.

Мы с Каэлем остались у арки. Ночь за высокими окнами была почти синей. Академия спала или делала вид, что спит. Я чувствовала под левым ребром родимое пятно, словно оно стало теплее после документов. Казалось, если сейчас расстегнуть форму и посмотреть, знак будет светиться тёмно-алым. Я не собиралась проверять. Не здесь. Не при нём. Хотя он уже понял.