Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 216 – Ксения Соболева

— Я не произносила, — сказала я.

Голос мой прозвучал чужим.

— Кровь произнесла, — ответил Каэль.

Он смотрел на раскрытую папку, но я видела: теперь он уже не может притворяться, что перед ним просто полукровка с нестандартным откликом. Печать Совета крови, рассчитанная на возвращение седьмой линии, открылась от моего прикосновения. Не от его. Не от Арденна, хранителя. От меня.

Внутри папки лежали три листа и старая опись, завернутая в тонкую серую ткань. Каэль осторожно вынул первый лист. Заголовок был коротким: «О последнем статусе дома Морвэйн после мятежа». Ни «так называемого». Ни «исчезнувшего». Дом Морвэйн. Просто. Как факт.

Мы читали вместе.

Официальная версия говорила о мятеже. Этот документ говорил о подавлении. Не прямо, конечно. Даже закрытые бумаги редко бывают честными полностью. Но между строк всё было видно. Дом Морвэйн отказался передать окончательное согласие на реформу печатей, которая закрепляла бы исключительное право шести домов и Совета крови на управление академическими контурами. Морвэйны утверждали, что печати основания не могут быть полностью переданы без свободного согласия всех линий, включая младшие, служебные и боковые ветви. Совет крови счёл это угрозой стабильности. Начался конфликт. Потом «ночь южного мятежа», хотя в документе упоминались северные и восточные отряды. Потом штурм родового дома Морвэйн. Потом «ликвидация старшей ветви». Потом «гибель последней наследницы Элиары Морвэйн и её новорождённого ребёнка при пожаре в западном крыле родового убежища».

Я замерла на этой строке.

Элиара Морвэйн.

Новорождённый ребёнок.

Погибли при пожаре.

Слишком аккуратно. Слишком удобно. Последняя наследница и младенец, которые могли продолжить линию, погибли вместе, тела, вероятно, не опознаны или опознаны теми, кто потом получил земли. Я уже знала этот стиль: когда нужны мёртвые, смерть оформляют так, чтобы никто не мог проверить кровь.

— Здесь есть приложение, — сказал Каэль глухо.

Он развернул второй лист.

«Опись предметов, изъятых после пожара в убежище Морвэйн». Список был длинный: обгоревшие фрагменты ткани с гербом, часть родовой печати, серебряная детская погремушка, ларец с повреждёнными браслетами, два кольца старшей линии, фрагмент колыбельной доски, обгоревший свивальник, знак младенца — рисунок родимого пятна, зафиксированный при первом кровном осмотре.

Я не сразу поняла.

Потом увидела рисунок.

Маленький тёмный знак, похожий на раскрытую семиконечную дугу, почти крыло, почти дверь. Он был нарисован у края листа тонкими коричневыми чернилами. Под ним подпись: «Отметина на левом боку младенца. Форма: седьмая раскрытая створка. Считать родовым признаком ключевой крови».

Мир остановился.

Я знала этот знак.

Не из документов. Не из легенд. Не из зеркала.

На теле Лианы, чуть ниже рёбер, слева, было родимое пятно. Я видела его в первые дни, когда изучала тело: маленькое, тёмное, странной формы, похожее на кривую звёздочку или недорисованное крыло. Тогда оно не значило ничего. Просто отметина на чужой коже. После всех синяков, ожогов и следов браслетов я почти забыла о нём. А теперь старый лист смотрел на меня тем же знаком из прошлого дома Морвэйн.

Я, наверное, слишком резко вдохнула.

Каэль поднял глаза.

Я успела отвернуться, но поздно. Он заметил. Конечно, заметил. Этот человек видел микротрещины в печатях, несоответствие ректорской складки, тень крыльев во время падения. Реакцию на рисунок родимого пятна он не мог пропустить. Несколько секунд он просто смотрел на меня. Не требовательно. Не как ректор. Не как следователь. Как человек, который понял, что перед ним открылась дверь, но впервые не протянул руку к ручке.