Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 221 – Ксения Соболева

Я повторяла эти фразы так часто, что они начали терять вид бумаги и превращаться в чьи-то голоса. Не живые — архивные, бесцветные, страшные именно тем, что им было всё равно. Кто-то давно сидел за таким же столом, как стол Каэля, возможно, в этой же академии или в имперской палате, и решал судьбу младенца, которого не смогли опознать. Решал, что удобнее считать его мёртвым. Решал, что остатки крови можно распределить, спрятать, наблюдать, подавлять. Решал, что однажды, если эта кровь проснётся в девочке без рода, её можно будет назвать позором, влюблённой дурочкой, нестабильной, одержимой, опасной. И все эти решения потом легли под мою кожу родимым пятном, под левым ребром, тёплой тёмной подписью выжившей линии.

Я лежала и чувствовала этот знак так ясно, словно он стал новой раной. Не болел — нет. Просто присутствовал. Раньше тело Лианы было для меня территорией, которую приходилось изучать после чужой войны: синяки, ожоги, следы браслетов, слабость мышц, память страха. Теперь в нём обнаружилась карта старого преступления. Кожа, кровь, крылья, которых не должно быть, зеркало с остатком души — всё говорило громче документов. И от этого становилось страшнее, потому что бумагу можно спрятать, украсть, сжечь, заменить краткой выпиской. Тело спрятать труднее. Тело или убивают, или забирают под «наблюдение».

Лиор заглянула ко мне сразу после рассвета, увидела, что я не сплю, и даже не стала ругаться. Это означало, что она тоже почти не спала. У неё был тот самый взгляд лекаря, который за ночь успел представить пять разных вариантов катастрофы и во всех оказался недоволен поведением пациента.

— Запястье, — сказала она вместо приветствия.

Я протянула руку. Красный круг от браслета стал чуть светлее, но кожа всё ещё была раздражённой. Лиор обработала след прохладной мазью, проверила пульс магической нитью и нахмурилась.

— После архивов отклик крови усилился.

— Это плохо?

— В этой академии всё, что усиливается без моего разрешения, плохо.

— Даже здравый смысл?

— Он здесь не усиливается. Не замечала.

Я почти улыбнулась, но улыбка вышла усталой.

— Знак под ребром тоже теплее.

Лиор на секунду остановилась.

— Покажете?

Она спросила. Не приказала. Я оценила. После Каэля, который вчера не потребовал объяснений насчёт родового признака, это стало особенно заметно: люди вокруг меня начали осторожно обходиться с тем, что прежде любой сильный назвал бы уликой и потребовал предъявить. Возможно, это была маленькая победа. Возможно, временная вежливость перед новой бурей.

Я расстегнула боковую застёжку формы и отодвинула ткань ровно настолько, чтобы показать пятно. Лиор присела рядом, не касаясь, и долго смотрела. На левом боку, чуть ниже рёбер, тёмный знак действительно казался ярче. Не светился, но линия стала более чёткой, будто чернила проступили под кожей. Семиконечная дуга, раскрытая в сторону, похожая на недорисованное крыло или маленькую дверь, которую кто-то когда-то поставил на живом теле вместо печати.

— Вы видели такие отметины? — спросила я.

— Нет. Только описания. И теперь понимаю, почему эти описания вырезали из дел.

— Чтобы нельзя было опознать.

— Чтобы никто не мог прийти и сказать: вот человек, которого вы объявили невозможным.

Она аккуратно поправила ткань, давая мне застегнуться.