Книга Разрушение Формы, страница 5 – Ярослав Кирилишен

«Она в форме. В солдатской. И от неё пахнет дымом».

— Это просто сон, — услышал Антон собственный голос — ровный, спокойный, отеческий. — Страшный, но просто сон. Мозг рисует коридор и не рисует дверь, вот и кажется, что конца нет.

Адам посмотрел на него снизу вверх. И в этом взгляде, Антон готов был поклясться, мелькнуло что-то взрослое. Мягкая, почти снисходительная жалость. Так смотрит тот, кто знает больше, на того, кто пытается его успокоить.

— Ладно, — закончил Адам. — Просто сон.

Он произнёс это тем особенным тоном, каким дети соглашаются со взрослыми, чтобы взрослым было не так страшно.

У школьных ворот Адам быстро и крепко обнял его, уткнувшись макушкой в живот, и убежал к пёстрой толпе, ни разу не оглянувшись. Дети не оглядываются. Это привилегия тех, кто уверен, что мир на месте. Антон еще постоял у ограды дольше, чем обычно. Он смотрел на школьный двор, на чужих детей, на решётку ограды, и ловил себя на том, что ищет глазами. Что? Он не знал.

Двор был пуст.

* * *

К полудню Лоренцо сделал то, что откладывал три дня, потому что боялся ответа. Он запросил статус полевого агента по азиатскому направлению. Ответ пришёл через час и был хуже страха. Марко Валенти не выходил на связь одиннадцать дней.

Лоренцо перечитал его короткое донесение, отправленное из Бангкока за два дня до Бан Нонг Кхай. Марко был лучшим из молодых оперативников. Упрямый, быстрый, с той верой в дело, которая у стариков давно перегорела в привычку. Год назад он сам попросился на Восток. Лоренцо тогда подумал, что мальчик говорит красиво. Теперь донесение лежало перед ним, и в нём было три строки:

'Кажется, я нашёл того, кто за этим стоит. Они ждут.

Завтра узнаю больше'.

Одиннадцать дней тишины.

«Они ждут». Лоренцо смотрел на эту строчку, и профессиональная часть его разума, шестьдесят лет разбиравшая чужие донесения, задавала вопрос, от которого холодело в груди.

Кого?

* * *

Орден не любил слова «работа». Там говорили «служение». Антон, знавший цену словам, поначалу морщился. Теперь привык. Дважды в неделю он приходил в неприметную квартиру на правом берегу, где орден держал парижский архив, и делал то, что умел лучше всех на свете. Читал старые бумаги, родословные и церковные книги. Пытался найти списки семей, в которых через поколение кто-то внезапно выздоравливал, а через два — умирал молодым или сходил с ума. Он умел читать генеалогию, как читают нотную партитуру. Не отдельные ноты, а всю мелодию сразу.

В тот день он собирался засесть снова за бельгийскую линию, но вместо этого час просидел над чистым листом, записывая слово в слово, пока не стёрлось, всё, что говорил ночью его сын. Это была старая привычка историка. Показания свидетеля фиксируют сразу, поскольку уже к полудню память лжёт.

«Ты стояла у окна. Нет. Там нет окон».

«Там она не старая. Там все такие, какими были, когда вошли».

«Она в форме. В солдатской. От неё пахнет дымом, как будто горел дом, а она вошла внутрь».

Он смотрел на финальную строчку, когда вошла Клара, молодая архивистка, и положила на стол сложенный лист.

— Месье Леван, вам просили передать из Рима.

«Антон. Прошу, просмотри мои заметки по делу английской королевской семьи. Не срочно. Сара».

Антон перечитал дважды. Два документа. Никакой связи. Ночной морок семилетнего мальчика и рабочий вопрос аналитика из Рима.