Книга Разрушение Формы, страница 2 – Ярослав Кирилишен

До сих пор.

— Начинайте, — сказал Тарик.

Он вышел из храма и встал на верхней ступени. Внизу, у подножия холма, светились огни деревни Бан Нонг Кхай. Сорок три дома. Сорок три семьи. Сорок три согласия. Они умрут сегодня ночью. Все. Но они умрут «свободными». Тарик поднял голову к небу. Звёзды были яркими, безразличными и вечными. Как Она. Как то, с чем он воевал.

— Ты чувствуешь? — прошептал он. — Впервые за тысячи лет — ты чувствуешь?

Ответа не было. Но Тарик знал, что она слышит. Она всегда слушает. И теперь впервые боится.

* * *

Через три часа всё было кончено. Сорок три тела в сорока трёх домах. Ни крови, ни следов насилия. Только спокойные почти улыбающиеся лица. Лица людей, которые наконец-то уснули. На стенах храма появились новые символы. Перевёрнутые. Пепел вместо крови. Разрыв вместо сделки.

Тарик спустился с холма на рассвете. Полиция приедет через несколько часов. Найдут тела, найдут символы, спишут всё на массовое самоубийство. Так было всегда. Так будет и теперь. Мир пока не готов знать правду. Он сел в машину, которая ждала на просёлочной дороге. За рулём сидела женщина средних лет, европейка, с усталыми глазами.

— Следующая точка? — спросила она.

— Камбоджа. Потом — Бразилия.

— Они ускоряют поиски и скоро выйдут на след. Орден знает.

— Пусть знает. — Тарик откинулся на спинку сиденья. — Пусть ищет. Мы будем быстрее.

Машина выехала на шоссе.

Антон проснулся оттого, что в квартире кто-то разговаривал. Он это понял благодаря той «особой» тишине, которая бывает только в три часа ночи, когда город внизу наконец сдаётся и замолкает. В такой тишине детский голос его сына был слышен особенно отчётливо.

Агата спала, отвернувшись к стене. Он тихонько встал, не зажигая света, и вышел в коридор. Дверь детской была приоткрыта. Из неё падала на паркет тонкая полоса ночника, но голос шёл не оттуда.

Адам стоял в конце коридора. Стоял босиком, в пижаме с динозаврами, лицом к пустой белой стене между шкафом и дверью ванной, на которой не было ничего. Ни картины, ни зеркала, ни тени. Он стоял неподвижно, чуть запрокинув голову, как будто стена была выше, чем есть, как будто она уходила куда-то, куда Антон посмотреть не мог. Мальчик говорил.

— … я знаю, — сказал Адам стене. — Я тебя видел. Ты стояла près de la fenêtre… у окна. Нет. Не у окна. Там нет окон.

Пауза. Адам слушал чей-то ответ оттуда. Антон стоял в пяти шагах и чувствовал, как по спине, между лопаток, медленно поднимается холод. Предчувствие страха. Так тело узнаёт беду раньше, чем разум находит ей имя.

— Я не знаю твоё имя, — произнес Адам. — Но ты меня знаешь. Откуда ты меня знаешь?

— Адам?

Мальчик не вздрогнул. Он медленно и спокойно повернул голову. Повернул слишком спокойно для ребёнка, которого застали ночью в коридоре, и посмотрел на отца. Глаза у него были открыты, но они были не здесь.

— Она старая, — ответил Адам ровно. — Но там она не такая. Там все такие, какими были, когда… — он запнулся, поискал слово, — … когда вошли.

— Адам. Проснись.

— Она в одежде… странной, — продолжил он. — Как будто в солдатской. И от неё сильно пахнет дымом. Не как от костра. По-другому.

Пол ушёл у Антона из-под ног. Ему пришлось опереться ладонью о стену, потому что коридор качнулся, и полоса света от ночника поплыла. Военная форма медика. Дым горящего дома. Адам никогда ранее не видел старых фотографий своей прабабушки Евы. И он точно не знал, что она в сорок пятом году шла с наступающей советской армией на запад по Польше. Ему было всего семь лет. Он боялся варёного лука и умел считать секунды, за которые отец завязывает шнурки.