Книга Разрушение Формы, страница 10 – Ярослав Кирилишен

— Потому что он читает не буквы, а людей, — сказал Адам. Так говорил сам папа, и Адаму нравилось, как это звучит. «Читать» людей. Как будто у каждого человека внутри книжка, только обложка снаружи.

Мама засмеялась, но не по-настоящему. Когда она смеялась по-настоящему, у неё делались морщинки у глаз, а сейчас не сделались.

Сегодня был вторник. По вторникам в расписании был урок рисования. Адам считал его лучшим уроком после физкультуры и обеда. Мадам Дюбуа, от которой пахло мятой, велела нарисовать «свой самый интересный сон». Адам сидел над белым листом дольше всех. Тео, который умел свистеть в два пальца, успел нарисовать, как летает над футбольным полем. Полина нарисовала собаку, которая говорит. Все сны Полины были про собаку, потому что родители никак не хотели ей её покупать.

Он ясно помнил свой самый интересный сон. Длинный коридор. Лица в стенах. Незнакомая тётя, которая пахнет дымом. Он знал, что если нарисовать такое, то мадам Дюбуа точно положит ему руку на плечо, а после уроков будет тихо разговаривать с мамой у дверей. Вероятно, мамин ящик несказанных слов станет ещё полнее. Поэтому Адам нарисовал динозавра. Диплодока. Взрослым всегда нравится, когда рисуешь динозавров. Они думают, что это и есть то, что у тебя внутри.

После уроков мама разрешила пятнадцать минут поиграть на площадке, которая находилась между школой и булочной. Эта площадка была с горкой, качелями и большим деревянным кораблём, у которого не хватало половины штурвала. Мама села на скамейку к другим мамам и достала телефон. Но Адам знал, что она не в телефоне. Мама смотрела на него поверх своего электронного устройства каждые десять секунд. Он специально проверил, замеряя время на своих новых ручных часах, которые родители подарили на седьмой день рождения.

Вбежав на площадку, Адам быстро залез на корабль. Это было его самым любимым местом. Если встать на нос, то площадка «становилась» морем, скамейки — крутыми берегами, а сам ты — смелым капитаном. Никто кроме тебя не знает, куда ты направляешь свой штурвал.

— Хороший корабль, — сказал кто-то. — Только от штурвала осталась половина. Как же ты рулишь?

Адам обернулся. У борта стоял обыкновенный человек. Он выглядел одновременно не старым и не молодым. Был одет в куртку, как у половины пап. Его лицо излучало доброту и немного усталость, как у всех взрослых к вечеру. Адам его не знал, но человек стоял спокойно, руки в карманах, и смотрел не так, как это обычно делают чужие взрослые. Он смотрел так, как будто видел в Адаме настоящего капитана.

— И половины штурвала достаточно, — ответил Адам, — если знаешь, куда плыть.

Человек засмеялся по-настоящему, с морщинками у глаз.

— Верно, — сказал он. — Мало кто это понимает, капитан.

* * *

Блины пахли на всю квартиру, но вечер всё равно был неправильный. Адам видел все эти признаки. Во-первых, мама два раза проверила, заперта ли дверь, хотя она сама её закрыла на две щеколды при входе. Штору в гостиной задёрнула до конца, а она никогда не задёргивала до конца, потому что «дом должен дышать». Хотя, нет, она говорила как-то по-другому, «город должен быть виден», просто у Адама от блинов и мыслей всё немного путалось. И снова телефон… Она теперь держала в руке даже тогда, когда наливала чай, а так делать нельзя, она сама ему об этом говорила много раз.