Книга Разрушение Формы, страница 7 – Ярослав Кирилишен

Список погибших. Сто двенадцать имён.

Против четырёх имён стояла пометка: «возраст — менее семи лет».

В Париже Тарик Аль-Фахри всегда чувствовал себя вором. Не потому, что ему приходилось прятаться, а потому, что этот город был создан для жизни, которой у него никогда не было и уже не будет. Кафе на углу, где официант с утра знает твой заказ. Женщина, выбирающая груши у лотка так серьёзно, будто от этого зависит чья-то судьба. Старик с газетой и собакой у его ног. Всё это существовало рядом, на расстоянии вытянутой руки, и всё это было не для него. Он смотрел на чужую жизнь, как смотрят на витрину.

Он сидел в кафе на углу улицы, по которой каждое утро, без четверти девять, проходили высокий сутуловатый мужчина и мальчик в синей куртке. Тарик знал о них почти всё. Папка, которую собрала Амели, лежала в памяти. Бумагу в качестве хранилища данных он запретил использовать давно.

Антон Леван, историк-генеалог. Единственный человек за всю задокументированную историю, который услышал предложение Формы и отказался. Причиной отказа была не внутренняя сила, а скорее — любовь и ужас, что часто одно и то же.

Агата Леван, жена Антона, переводчица, дважды прошла через личный контакт с Формой и осталась жива.

И мальчик — Адам Леван. Тот, кого Она не «видит».

Тарик наблюдал за ними шестой день и всё ещё не мог привыкнуть к тому, насколько это было заметно, если знать, куда смотреть. Он видел нити всю жизнь, как тонкое, невидимое обычному глазу натяжение между Ней и каждым, кто когда-либо за долгую историю человечества был частью сделки. Они висели над городами, как смог. Они тянулись за женщиной с грушами, лежали на плечах официанта, висели на старике с газетой, дотрагивались до каждого пятого в этой стране и до каждого третьего в этом мире. Паутина. Если долго смотреть на неё, то начинала кружиться голова, и Тарик научился не смотреть.

Вокруг мальчика в синей куртке не было ничего. Пустота. Чистый воздух. Дыра в паутине, которая шла по улице, перепрыгивая тёмные плиты, и болтала с отцом. Первые два дня Тарик ловил себя на том, что у него слезятся глаза, как слезятся они, когда из тёмной комнаты смотришь на снег. Тридцать пять лет он видел вокруг только должников. Он уже начал забывать, как может выглядеть свободный человек.

— Они выходят из графика, — сказала Амели, садясь напротив. Она поставила на стол две чашки, которые она всегда брала для правдоподобия, и никогда не пила ни из одной. — Отец сегодня не пошёл в архив. Такси в восемь двадцать, аэропорт, рейс на Рим. Вернётся, судя по билету, послезавтра.

— Орден, — сказал Тарик.

— Да, думаю они, — согласилась она. — Быстрее, чем мы думали. Римский старец умён.

Тарик смотрел через улицу. Без четверти девять уже прошло. Сегодня мальчика вела мать Агата. Он узнал её походку раньше, чем лицо. Это была походка человека, который год учился не оглядываться и так не научился окончательно. Адам шёл рядом с ней и что-то рассказывал, размахивая свободной рукой.

— Сколько у нас времени? — спросила Амели.

Это был правильный вопрос. Вся жизнь Тарика последних лет состояла из этого вопроса. Ритуалы шли по расписанию, точки на карте зажигались одна за другой. Разрыв требовал ещё семи узлов, если не ошиблись в расчётах, а он не ошибался. Всё это было холодной и доступной вычислению арифметикой. Единственным вопросом, который невозможно было рассчитать заранее, являлся мальчик семи лет.