Книга Разрушение Формы, страница 4 – Ярослав Кирилишен

— Что он о них говорил?

— Что они приходят раз в несколько столетий. Что они не хотят договариваться с Ней, не хотят обмануть Её, не хотят занять Её место. — Бартоломео аккуратно, двумя руками, вернул снимки на стол, словно они жгли. — Понимаешь, Лоренцо, все, с кем мы имели дело эту тысячу лет, хотели что-то получить. Чудо, жизнь, власть. Это делало их предсказуемыми. Эти же не хотят «ничего». Их цель, чтобы не было «ничего».

— Уничтожить Форму? — уточнил Лоренцо.

Слова повисли в архивной пыли. Бартоломео посмотрел на него поверх очков.

— Кто-то не хочет платить по счетам, — продолжил он. — Кто-то хочет сжечь весь банк вместе с должниками, вкладчиками и городом, в котором банк стоит.

* * *

Утром квартира «притворялась», что ночи не было. Пахло чуть подгоревшими тостами. Агата опять поставила таймер не на ту цифру. Скрипела половица у кухонного окна, которую Антон всё собирался починить. За окном был тот будничный Париж, который не попадает на открытки: узкий двор, велосипед соседа, пристёгнутый к водосточной трубе с прошлой осени.

Целый год они «собирали» эту жизнь по кусочку, как собирают разбитую чашку, зная, что трещины останутся, но веря, что из неё всё ещё можно пить. Целый год у них получалось. Кофе, остывающий быстрее, чем успеваешь выпить. Смех, иногда одновременный, её и его, над одной и той же ерундой.

Он смотрел, как Адам ест хлопья и болтает ногами под столом, и решал задачу, у которой не было решения. Говорить Агате или нет? Сказать — значит снова вернуть ей тот взгляд, который целый год уходил из её глаз. Вернуть снова ночи без сна, врачей, и осторожные беседы о «пережитом стрессе». Не сказать — значит остаться с этим одному.

— Ты сегодня какой-то… — Агата поставила перед ним кофе и посмотрела внимательно. Она всегда чувствовала. — Плохо спал?

— Приснилась работа, — отшутился Антон. — Одна трагическая бельгийская родословная. Род прекратил свое существование в начале прошлого века. Я пишу статью о ней.

— Кошмар какой, — отшутилась она и поцеловала его.

Адам за столом досчитал хлопья в ложке, посмотрел на отца и ничего не добавил. Он не помнил ночи. Антон увидел это по его утреннему, ясному, совершенно детскому лицу. Не помнил стены, разговоры и военную форму. Кто-то помнил вместо него. Вот что было намного хуже.

Школа была в трёх кварталах, и они шли пешком. Антон завёл это правило ещё осенью и держался за него, как держатся за поручень. Пятнадцать минут в день, когда сын принадлежал только ему. Адам шагал рядом, наступая исключительно на светлые плиты тротуара и перепрыгивая тёмные, и рассказывал про мальчика Тео, который умеет свистеть в два пальца.

— Пап, — спросил он вдруг, остановившись перед тёмной плитой. — А сны? Они чьи?

— В смысле?

— Ну, вот мои сны? Они только мои? Или их кто-то… присылает?

Любой другой отец улыбнулся бы. Антон почувствовал, как ночной холод снова «трогает» спину между лопаток.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне снится место, где я не был, — продолжил Адам рассудительно, как объясняют очевидное. — Коридор. Длинный, без конца. И в стенах лица. Много-много. Они не двигаются, но они не картинки. Картинки не смотрят. — Он перепрыгнул тёмную плиту. — А эти смотрят. И одна тётя меня знает. Она хочет позвать, но не помнит, как меня зовут. Я тоже не помню, как её зовут. Так не бывает же с картинками, да?