Книга Разрушение Формы, страница 12 – Ярослав Кирилишен

Палаццо на виа Джулия не изменился. Его встретили уже знакомые облупленная охра, ставни и латунная табличка несуществующей юридической конторы, отполированная до блеска. Единственная ухоженная вещь на всём фасаде. Ложь всегда следит за собой лучше правды. Дверь открыл молодой человек с военной выправкой, под цивильным пиджаком которого скрывалась кобура. Раньше дверь открывал старый Джузеппе. Антон отметил это машинально. В штаб-квартире, где десятки лет ничего не менялось, запахло «жареным».

Лоренцо ждал на третьем этаже. За год, на протяжении которого они не виделись, он постарел на пять лет. Это было первое, что бросилось в глаза. Второе — на столе не было ни одной бумаги. Стол Лоренцо Бенедетти, всю жизнь заваленный папками, картами и вырезками, был пуст, как алтарь до службы. На нём стояли только два стакана и бутылка граппы, к которой никто не притронулся.

— Ты уже тут, — сказал Лоренцо вместо приветствия. — Присаживайся, Антон.

— Я постою.

— Как хочешь. — Старик кивнул, словно именно этого и ждал. — Ты изучил те материалы, что я прислал?

— Прочёл. — Антон положил на пустой стол конверт. — Я прочёл всё, Лоренцо. Три деревни. Перевёрнутые символы. Твой пропавший агент с закрашенным именем. Можешь не закрашивать, я не собираюсь его искать. Я не понял только одного — при чём тут я? Ты уверил меня по телефону, что расскажешь всё лично. И что это мне может «не понравиться». Я летел пол-Европы и всю дорогу придумывал, что должен сделать человек твоих лет и твоего ума, чтобы заслужить такую фразу. — Он наконец сел, потому что ноги устали держать не тело, а злость. — Рассказывай.

Лоренцо не стал тянуть, за что Антон был ему благодарен.

— В ордене есть документ, которого на самом деле «нет», — сказал старик. — Он не значится в описях. О нём не знает Бартоломео, а этот старик знает всё. Он не хранится в архиве, а в специальном сейфе. Этот сейф открывается два раза в столетие, когда магистр ордена принимает дела и когда передаёт. Так было четырнадцать поколений подряд. Каждый магистр читал его один раз, запоминал и молчал до самой передачи. — Лоренцо смотрел не на Антона, а на свои руки. — Это протокол допроса, Антон. Тысяча пятьсот девяносто первый год. Орден взял живым одного из агентов так называемого «Культа Пустоты». Он умирал под пытками в подвалах ордена почти одиннадцать дней. Сам понимаешь, такие тогда были времена. Почти всё, что он сказал, бред, боль, проклятия. Но три фразы совпали с тем, что орден потом находил ещё дважды, в других веках, из других уст. Эти слова совпали дословно. А то, что повторяется снова через триста лет, — это уже не бред. Это догмат.

— Какие фразы.

— Первая фраза: «она не вечна, она сделана, а сделанное можно разъять». Вторая фраза: «четырнадцать ран, нанесённых в верных местах, откроют сердце». Мы шестьсот лет до конца не понимали, что такое «раны». Теперь понимаем. Ты видел фотографии. В деревнях — это они. Ритуалы разрыва в определенных точках.

Лоренцо замолчал. Антон ждал. Колокола за окном закончили. Отпели или обвенчали. В комнате стало очень тихо.

— Третья фраза, Лоренцо⁈

— Третью я процитирую тебе целиком в том виде, как она записана. — Старик поднял глаза. — «И не одолеют Её ни числом, ни огнём, ни словом, доколе не придёт тот, кого Она не видит. Он войдёт, где нет дверей, и сердце Её ляжет ему в ладонь, как птица».