Книга Разрушение Формы, страница 31 – Ярослав Кирилишен

— Понимаю.

— Месяц, каждую ночь, как по часам, а в первую же ночь здесь, в шаге от узла, ничего не происходит. Она отпустила его, Тарик. Может, всё проще, чем мы думали? Может, она отступилась?

Тарик ответил не сразу.

— Амели. Когда рыбак перестаёт дёргать леску, то это не значит, что он отпустил рыбу. Это значит, что рыба плывёт к нему сама и дёргать больше незачем. — Скрипнула доска. Наверное, он встал. — Она перестала тратить силы на сны, потому что сны своё сделали. Он здесь. Он идёт к ней. Зачем звать того, кто уже в пути? Теперь она будет ждать его там. Внутри. У самой двери.

— И что будем делать?

— То же самое, что мы пообещали мальчику и его семье. Покажем правду под нашим контролем, с остановкой по его слову, и будем молиться за тот исход, в который каждый из нас ещё верит.

Адам беззвучно вернулся в комнату и лёг. Вода под полом дышала. Где-то очень далеко, за две ночи полёта отсюда, мама сейчас, наверное, смотрела на деталь от башни.

«Она будет ждать меня там».

Ему было не страшно, как будто кто-то внутри него, не спросив, уже согласился прийти.

День первый кончился.

Оставалось два.

Утром за домом на ногах Адам обнаружил лодку. Она казалась ему длинной и узкой, как карандаш, и сидеть в ней надо было друг за другом. Первым сел местный незнакомый проводник с лицом из коричневых морщин, потом Тарик, Адам, Марко, а замыкала цепочку Амели. Мотор тарахтел так, что разговаривать было нельзя, и это было даже хорошо. Адам занялся наблюдением за окружающей природой.

Река была цвета чая с молоком, только несладкого, и жила своей жизнью. Адам видел на ней улицы из воды, перекрёстки, дома на таких же ногах, как и их дом, и магазины прямо в лодках. Адам насчитал семнадцать встречных лодок. Потом дома кончились, и начались деревья.

Деревья здесь не стояли по краям, как во Франции, а нависали и смыкались над головой. Местами Адаму казалось, что лодка плыла в зелёном тоннеле, где пахло сразу землёй, цветами и чем-то гнилым, но не противным. С веток смотрели птицы. Одна была такая синяя, что Адам не поверил и оглянулся на Марко. Марко ему кивнул, подтверждая, что она правда синяя.

Через два часа лодка ткнулась носом в глину, и дальше они пошли пешком.

— Далеко? — спросил Адам.

— К полудню будем, — сказал Тарик. — Дорога старая. Ей тысяча лет, она немного заросла.

Под ногами, под слоем листьев и земли, иногда проступали плоские камни, уложенные кем-то очень давно и очень ровно. Адам наступал на них и думал, что по этим камням шли люди тысячу лет назад. Может быть, это были такие же мальчики, как и он. Шли гуськом: Тарик с Адамом впереди. Разговаривать на ходу оказалось удобно, поскольку не надо смотреть в глаза, слова просто улетают вперёд или в спину, а ответы назад прилетают через плечо.

— Тарик. А почему меня не «видно»?

Тарик отвечал ему не сразу и медленнее, чем взрослым. Сначала думал.

— Когда ты родился, — сказал он через плечо, — Она пришла к твоему отцу. Она всегда приходит, когда рождается ребёнок в семье, где раньше были сделки. Приходит и предлагает на выбор. В долг. Почти все соглашаются. Твой отец сказал «нет».

— И всё? Просто «нет»?

— Простого «нет» никогда в жизни не бывает, Адам. Это самое трудное слово из всех. — Под ногой Тарика хрустнула ветка. — Понимаешь, сделка — это как записать ребёнка в школу. Тебя вносят в журнал, и дальше ты есть. Учителя тебя вызывают к доске, ставят оценки, замечают. Твой отец не стал записывать тебя в Её журнал. Ты — единственный ребёнок за очень долгое время, которого нет в списках. Тебя не вызовут к доске. Никогда. Ни по плохому, ни по хорошему поводу.