Книга Разрушение Формы, страница 34 – Ярослав Кирилишен

* * *

Вечерний звонок дня второго Антон принимал один. Агата час назад уснула в детской, на полу, среди книжек и конструктора. Впервые за двое суток, и он не стал её будить. Решил, что если разбужу, то только если что-то случится. И ему пришлось весь звонок держать это «если что» наготове, как держат огнетушитель.

Не понадобилось.

Сын был весёлый. Адам рассказывал о лодке-карандаше, о синей птице, про храм, который, как сказочный великан, ведет борьбу с дремучим лесом, про семь плошек с водой. Все его слова были обычные, адамовские, со счётом и подробностями. Но Антон, научившись за последние годы отлично «читать» сына, видел то, что скрывал Адам. Он рассказывал обо всём, кроме планов на завтра. Аккуратно обходил их, как тёмную плиту на тротуаре. У семилетних не бывает такой аккуратности. Она появляется, когда на завтра ожидается что-то «большое».

— Пап, — сказал Адам уже в конце, когда все лодки и птицы кончились. — А ты помнишь, как ты мне говорил, что во сне мозг не может нарисовать дверь, потому что он не видел никогда её?

— Помню.

— Ты тогда ошибся, но это ничего. Все ошибаются про то, чего не видели. — Сын посмотрел прямо в камеру, близко, так что весь экран стал его глазами. — Завтра я посмотрю и вечером тебе расскажу, как там всё по-настоящему. Ты только маме скажи… — он замялся, подбирая, и нашёл: — скажи ей, что я взял с собой все нужные детали. Она поймёт.

Экран погас. Антон долго сидел на кухне, в темноте, слушая, как капает кран, который он так и не починил.

«Завтра я посмотрю».

Он так не разбудил Агату. Это была последняя ложь из любви в их доме и единственная, о которой Антон жалел потом всю жизнь.

* * *

Всех разбудили ещё до света. Ночь пока не хотела уходить из храма, и это был единственный холодный час здешних суток, сказала Амели. Адам не боялся. Он «проверил» себя дважды, как учил «проверять» себя папа. Если боишься, то скажи об этом вслух. Внутри было другое. Как будто ты перед контрольной, к которой готов лучше всех. Тебя распирает желание, чтобы уже скорее всё началось.

В среднем зале горели все семь плошек. Огоньки лежали прямо на воде. Адам не понял, как огонь стоит на воде, и решил спросить потом. Меловые круги на камне за ночь кто-то обвёл заново, и в свете огоньков они казались не нарисованными, а прорезанными. Старик из хранителей сидел у края и держал в руках дымящийся пучок травы. Дым был белый, ленивый и пах, как пахнет в церкви.

— Марко, — сказал Тарик. — Я не вправе просить, но нас должно быть четверо.

Марко стоял у стены, под каменным лицом с полуулыбкой. Он посмотрел на Адама.

— Да, — сказал Марко. — Ради него, я помогу вам.

Адама посадили в центр, в круг, на обычное, клетчатое одеяло. Камень отдавал холодом, и одеяло предложила Амели. Оно было как лампа среди древних камней, вещью из другого мира. Из мира, где мамы, дачи и багажники. Адам потрогал клетку пальцем. Ему стало чуть-чуть легче.

Четверо сели вокруг, по сторонам круга. Тарик напротив, старик справа, Амели слева, Марко за спиной. Адам его не видел, но слышал дыхание.

— Правила ещё раз, — сказал Тарик. — Ты ничего не должен. Ты смотришь и всё. Тебя никто не может там тронуть, взять, заставить. Если что-то попросят, то можно не отвечать. Если что-то предложат, то брать не обязательно. Одно твоё слово, и всё закончится. Адам, мы здесь, мы держим, мы тебя слышим. Какое слово?